Вода хлынула в наш полуподвал так быстро, что я ничего не почувствовал. Потому что крепко спал. Ну, и всплыл уже на том свете. Не сразу понял, почему они все так орут. Что за шум, грохот и гвалт над моей головой. А-а-а… это помпа воду откачивает, и рабочие орут. «Вот тут, – кричат, – ещё один жмурик плавает!»

Даже интересно стало: с чего бы это я так зажмурился. И чувствую, тащат меня через разбитое стекло входной двери. Всегда знал, что дверь хлипкая, и стекло в ней дребезжало, когда кто-то входил. И смутно так, как сквозь тонкую ткань намокшую, налипшую на лицо, и сквозь зажмуренные веки, увидел вдруг испуганное, искажённое ужасом лицо Алины. Откуда она тут? Она же ушла от меня в полночь, разъярённая, как голодная львица. Не утолил я её голод, не смог. Надоело, скучно стало. Облом вышел. Спать захотел после косяка. А нечего ей было меня в кофешоп тащить, накурились там, как молодые. А ведь нет, уже не те годы, когда после этой дури полночи хохочешь, а полночи делаешь с партнёршей всё, что захочешь. Не-ет, силы уже не те… Обиделась, дура. Может, и стекло вылетело, когда дверью грохнула, уходя. Недалеко ей идти-то было. Дом высоченный, монстр бетонный в двух кварталах был. Красотка из высотки! Так я её называл. Дошла до дома, значит. Успела, видимо, подняться на свой десятый этаж до того, как тайфун город накрыл, и свет везде вырубился. А кому не повезло, те в лифтах до утра зависли. Утром под её окнами в каналах уже утопленников баграми вылавливали, которых потоки воды снесли, иных и с машинами вместе. А меня в полуподвальном, но зато центровом жилище, в старинном доме рядом с каналами, быстро затопило, скорее всего. И чего она теперь орёт, убивается. Радовалась бы, что не смог, что разозлилась, ушла. Зря только так дверью хлопнула, что стекло в двери треснуло, и вода меня сквозь эту дыру, видимо, сразу накрыла. Так и не понял ничего. Ну, да ладно. Не одного меня этой ночью потоки бурлящие смыли словно бы в гигантский унитаз небытия. А эти спасатели опять орут, нашли ещё кого-то… целая семья с ребёнком… Их послушать, так утонул весь Амстердам. Но Алина же, вот она, рассветная, бледная… бедная. Может, даже любила меня. Как я теперь это узнаю, если сам дурак и жертва стихийного бедствия. Вот уже и в мешок чёрный затолкали меня. Всё тише голоса, всё тише. А вот уже ничего и не видно. Хорошо, что ты в высотке живёшь, что ты ушла в эту ночь от меня, Алина.