– Сильная она была женщина. Сильная. Способная подняться над собой, стать словно бы выше на голову. Она управляла обстоятельствами, а не они ею.

– Знаешь ли, змея тоже поднимается на хвосте в минуту опасности.

– И ты хочешь сказать, что это их роднит, да ведь?

– Ну, не совсем. Хотя однажды… Смотри, уже закуски принесли. Давай сначала поедим. И выпьем. Помянем, так сказать. Рано ушла. Рано. И что это за новая мода на поминках стоячие фуршеты делать. На скамейках вдоль стен только родня возрастная. И не плачет никто. Потому что не кладбище. А ритуальный зал крематория. Помню, в детстве, когда по улице гроб до машины несли на руках, за ним оркестр шёл духовой. Так сердце разрывалось и слезы подступали даже у ребятни босоногой. А сейчас… Фуга Баха слезу не выжмет. На концерт это скорее всего похоже.

– Помню, как же. У нас в рабочем посёлке в таком оркестре похоронном целая семья играла многодетная. Отец, слесарь трамвайного парка, в такие хлебные для них похоронные дни с работы отпрашивался, дети из школы сбегали. Самый старший до армии на тромбоне играл. Отец на тубе огромной ухал. Средние кто на трубе, кто медными тарелками гремел. До костей продирало. Фамилия у семьи была говорящая: Музыченко. Все одарённые были. Музыке из них никто никогда не учился. Всё на слух играли. Что Шопена, что Мендельсона. Это я к тому, что их и на свадьбы звали. Денег никто тогда на живую музыку не жалел. Выросли пацаны, беды не знали. Правда, потом двое из них в Афгане сгинули. А младший из Чечни после плена вернулся и уже из психушки не выходил.

А теперь вот так вот. Одним махом их всех заменили Бахом… ничего живого от похорон не осталось. Не по-людски это как-то, не по-людски…