Все женщины, любившие его, были намного старше. Они нянчились с ним, кормили-поили, даже когда он в этом не нуждался. А главное, они, к своей вящей выгоде, охотно разгружали накопившийся за жизнь багаж эмоций – переносили тяжёлую житейскую поклажу в его телегу! Аж рессоры трещали. Разгружали свою нервную систему и загружали его этим так, что порою дышать было трудно под тяжестью их проблем. Он обладал редким даром сочувствия. И они это чуяли за версту и ловили его за кулисами и в коридорах, обдавая жарким шёпотом: «Сегодня можно у меня. Муж опять уехал». И вот если бы ещё он ничего не запоминал! Так нет же. Он обладал развитой актёрской памятью, тренированной на монологах шекспировских героев. И порой просыпался ночью в поту, оттого что приснилась очередная его «бедная Лиза» предпенсионных лет и стала жаловаться и стенать, вспоминая, как её в детстве изнасиловал отчим. А другую – старший брат её подруги, а третью… получалось, что весь женский актёрский состав их труппы – жертвы насильников педофилов. И как бы их актёрский талант произрос из этих модных «MeToo», тяжких преступлений взрослых мужчин. Не потому ли они и любили в нём вечного мальчика, тоненького и гибкого, и не опасались его маскулинной силы. Они не утешали, а искали утешения. И находили его в ночных разговорах после быстрого и стремительного, не травмирующего секса. Это и разговором-то не было. Только монологи, напоминающие театральные. Он быстро засыпал, а очередная «она» в сильном возрасте, с увядшей от постоянного театрального грима кожей, продолжала своё словотечение.

Это могло случиться с каждым. Однажды он, засыпая под стенания и всхлипы старой примы, «вечной Раневской», не услышал, как она захрипела. И не мог видеть, как она в конвульсиях откинулась на подушки. Второй инсульт сразил не признающую возраста «пиковую даму». Проснуться рядом с хладеющим телом… ни в одной пьесе такую роль для него не прописали. А вот в жизни – вот оно. Скорую вызывать было поздно. Ночевали они у неё.

Он, не долго думая, в одном отчаянном порыве, просто смылся, слился, ушёл на раннюю репетицию. И его телесную дрожь и трагический накал в голосе на генеральном прогоне режиссёр принял за полное растворение в роли. Смерть известной артистки была признана домашней, по медицинским и возрастным показателям. Её роли в театре охотно распределили между застоявшимися и заждавшимися своей очереди актрисами, стремительно приближающимися к возрасту, за которым, как за лесом, уже ничего и не видно…