Писатель он или не писатель, если он всю свою жизнь занимался ловлей неуловимых ощущений. И пытался запечатлеть их на бумаге. Романы его были бессюжетны, наполнены на сторонний взгляд бессмысленным набором случайных, витиеватых словосочетаний. Но, как ни странно, эти объёмистые тома увенчались несколькими престижными премиями. Критикам полюбилось его очевидное презрение к устаревшим романным формам. И его объявили «новым формалистом» и поставили во главу мейнстрима, состоящего из новичков, смотрящих в рот преуспевающему мэтру. Мейнстрим – это нечто вроде быстрого и мутного потока. И хорошо, когда он впадает в море-океан мировой литературы. А вот если поток не добежал, не доплыл и увяз в Синявинских болотах, тут что-то не так. Вот и наш писатель вдруг словно бы исписался. Перестал давать интервью с обещаниями новых книг. По слухам, уехал с семьёй в глухую деревню на время ковидного карантина.

Мало кто знал и ведал, что у плодовитого писателя, когда-то защитившего докторскую по творчеству упоминаемого всуе Марселя Пруста, был уже взрослый сын, которого с детства считали аутистом. Педагоги пытались уговорить родителей отдать молчаливого, лобастого, и словно бы всегда сонного ребёнка в специальную школу для «особых» детей. Но доктора наук (мама тоже была сотрудницей Пушкинского дома) не могли смириться с этим. Тем более, что психиатры, неврологи и прочие медики окончательный диагноз ему не ставили. Он давно вырос, но не повзрослел. Навсегда остался ребёнком. И тем не менее, всегда писал без ошибок, крупным и чётким почерком. И вот однажды со скрипом пера и хриплым хрустом пишмашинки вылились на страницы его первые повести в стиле нового русского Пруста. Словно бы ни о чём. Но о чём-то несомненно великом.

Жаль, что он заболел ковидом. Жаль, что скорая не доехала до деревни, где затаилась писательская семья. И жаль, что не всякая речка, не всякий мейнстрим впадает в моря-океаны.