Крошки на обеденном столе сказали ей о нём намного больше, чем красный диплом и хорошая должность. Было понятно, что ему нужна жена в роли заботливой «ухажёрки», ухаживательки, убиральщицы, подавальщицы, кухарки. Любить он не умел. До тридцати лет любил только маму. Ну ещё в детстве ему нравилась соседка тётя Тома. Он подглядывал за ней в душе через духовое окошко в общей кухне, пока квартиру не получили. И это усиливало тогда сладостные и стыдные утренние поллюции. Разве можно было довериться и отдать в стирку, в чужие руки, свои трусики и постельное бельё в таких… пятнах…

Мама всё знает и понимает, никому не скажет и не упрекнёт до самой своей смерти, которая все же с ней случилась однажды.

И он запаниковал. Стал лихорадочно искать замену, понимая, что это почти невозможно. Ведь ни раньше, ни сейчас рядом с ним никогда не было никакой другой женщины, кроме мамы. Стал искать среди сослуживиц. И вот пригласил в дом её, Тину. Поставил в микроволновку замороженную пиццу. Открыл дешёвое белое вино. Видно было, что робел и не знал куда девать руки. Кстати, о руках. Они были вполне ухоженные и холёные. Тина заметила, что сам он вообще был чистенький, почти стерильный. Прочитала она его как открытую книгу. И рукосуйство его таимое, и виртуальный вуайеризм. И то, что девственник он ещё, по большому-то счёту. Квартира большая, хорошая. Остальному научим – цинично подумала и повела его в спальню. Но там на тумбочке стоял большой портрет его матери в траурный рамке. Он забился в истерике, заплакал. Этим дело и кончилось. Пиццу она есть не стала. Но и не упрекнула его ни в чём. Не хотела спугнуть первое живое хотение стать настоящим мужчиной. Сколько их таких, искалеченных женскими насмешками над их первым, нервным и болезненным неумением. «Обещаю тебе, я ещё вернусь, и у нас с тобой всё получится», – сказала как можно мягче. А сама подумала: «Главное, квартира большая. Сразу двоих подряд родить можно. Ведь уже и так старородящая. Пора бы уже. А крошки со стола сметём, это мы умеем не хуже всего остального».