Родители словно заслонили её своим счастьем от мира. Это был высокий и крепкий барьер, который отделил её от реальной жизни с неизбежными потерями и неустройством повседневного бытия. Наблюдаемое с детства румянощёкое, круглолицее, безмятежное любовное воркование выглядело нормой и не предполагало никаких отклонений. Сладкая иллюзия всенепременной надёжности могучего мужского, отцовского плеча со всей очевидностью и не позволила ей построить свою жизнь, отдельную от образцовой материнской платы. С годами она становилась все больше похожей на мать и чертами лица, и крепкой статью. А зачем в одном доме две одинаковые женщины? И отец построил для Алёны отдельный дом с большим ягодником, добротными парниками. С собачьими вольерами для разведения гигантов породы ньюфаундленд, и небольшой конюшней для двух прекрасных шоколадных ахалтекинцев. Работников для собачьего питомника и конюшни отец нанимал сам. Смотрел, чтобы были не молодые и прочно женатые. Берег дочь неведомо от каких напастей. Хоть не мог не заметить, что она давно смотрит на мужчин словно бы вскользь и сквозь. А эти и вовсе были ей неровня. Не её круга. Да только вот своего круга у неё словно бы никогда не было. Потому что училась с двенадцати лет в Лондоне вместе с детьми богатых китайцев. Там и случилась её первая, школьная, китайская любовь. Потом, уже в Кембридже, ей сделал предложение юный и смешной, обаятельный толстяк – сын южнокорейского миллионера. Так и сформировался у неё вкус любви с острым ориентальным привкусом. Но отец, да, отец и мать, на её беду, успели остановить этот восточный экспресс любовных отношений. Им-то что! Они любили! И в жизни, и даже на фото, их лица словно сочились любовью и самодовольно сияли. Так и жили, саморастворившись друг в друге до состояния житейского желе. И она в этом желе однажды увязла. Навсегда. Без надежды на спасение.