Десятиклассник Миша Радкевич был из хорошей семьи и поэтому знал слово "кашне". Да, у всех других был шарф, а у него кашне! Более того, он знал, что такое ромштекс и что такое шницель, потому что по воскресеньям его родители, он сам и его старшая сестра обедали в единственном ресторане их небольшого шахтёрского городка. Отец вообще слыл среди местных ИТР франтом: носил костюм-тройку, играл в бильярд на деньги и курил не папиросы, а сигареты с фильтром, которые были большой редкостью в начале шестидесятых. Их ему привозили из Одессы, там можно было купить что угодно у бывалых морских волков, промышлявших контрабандой. Шутка такая была, что в Одессе можно купить даже атомную бомбу, но только в разобранном виде. Миша и знать не знал, что на самом деле он – Мойша. И не понимал, о чем говорили по вечерам на идиш мать с отцом, зачем-то понизив голос до комариного писка. Его волновали не эти невнятные ни уму, ни сердцу разговоры «уехать-не уехать», а частые ночные поллюции и то волнение, которое вызывала в нем новая училка украинского языка. Эх, жаль, что уроки эти только дважды в неделю. А то бы он… А что бы он? Подумал старый полковник советского МВД в отставке, сидя на лавочке на набережной Брайтон-Бич и щурясь от яркого солнца. Вспомнилось, надо же. Вздремнул, что ли? А как забудешь эту Оксану, если была она всего на четыре года его старше, и это была её первая практика в школе. Столкнулись они как-то возле кафе-мороженого. И очнулись через сутки в её съёмной комнатке в белёной хатынке с окнами в буйные сирени. До выпускного оставался месяц. Стояла южная жара. А отличник Миша Радкевич сидел на уроках и выпускных экзаменах в шерстяном кашне в мелкую клетку. И не потому, что поел мороженого, простудился и у него болело горло, а потому что… Потому что нужно было скрыть синяки и засосы от поцелуев на его длинной цыплячьей шее. А вы говорите: забыть и не вспомнить…