Вдоль стены прямо на асфальте сидели хиппи-психологи, разложив на картонках и газетках фенечки, хайратники, плетенные из проволоки пацифики, прочую мелочь. Торговали не за деньги – за улыбку, за спасибо, за рассказанный анекдот – и сами улыбались, благодарили и рассказывали. Перед импровизированной ярмаркой на расстоянии «нет-нет, я не с ними» стоял Денис и что-то говорил неизвестной мне молодой женщине.

Лариса мелькала то тут, то там. Казалось, она скопировала себя в нескольких экземплярах и каждый живет своей независимой жизнью. Она появилась несколько позже, чем я ждала, но в общем своевременно. Уцепила меня, отвела в уголок.

– Имей в виду, я никогда не позволяю Скворцову кончать, – кинула она пробный шар и промахнулась.

– Почему? – искренне удивилась я. Не покраснела, не отвела глаза, не засмущалась. Просто удивилась. И мысль, что, если я забеременею от Скворцова, не тревожила совершенно: мама меня все равно не выгонит.

Я могла бы вернуть Ларисе подначку, спросив: «А Клепе?», но это было бы жестоко, это было не мое дело и не моя фраза.

Узбеки с утра успели натянуть баннеры. За работой они искоса поглядывали на расхристанную (на сон у нас времени не хватило) меня и тихо переговаривались по-своему. Скворцов следил за ними, сидя на подоконнике, и, судя по ироническому прищуру, понимал, что они говорят. Я не понимала, но догадывалась, и мне было хорошо.

Часам к четырем начал подтягиваться народ, разбирали спальники, рассаживались. Музыканты пробовали инструменты, подхватывали друг у друга мелодии. Эля изменила скрипке с такой странной, похожей на детскую, дудкой, с пианинными клавишами вместо дырок и клапанов. Бонги и джамбеи, кажется, были те же, что и на фестивале. Появились, числом четверо, обещанные динозавры и теперь ходили, разглядывали стены, переговаривались тихо.

Скворцов коротко поговорил с Лисом, взял у него гитару.

– Я тут песню сочинил… – начал он и замолчал, выдерживая паузу. – Ну как я… Музыка народная. Слова Михаила Танича и Александра Литвинова, более известного вам как Веня Д’ркин… Борьбе за мир посвящается. – Скворцов всей пятерней ударил по струнам и запел браво, слегка утрируя:

Он прихлопнул ладонью звук, обвел взглядом квартирник, улыбнулся, оценив общее недоумение.

– Ну, – сказал, – а дальше вы знаете:

увлеченно подхватили наши. На Д’ркина мы с Ларисой подсадили их еще зимой.

Начало было положено.

Сзади ко мне подсела Лариса, обняла за плечи:

– Пойдем на балкон.

Я кивнула, мы пробрались между сидящих и вышли.

– Ты нужна, я собираюсь позвонить отцу, – сказала она и закусила губу.

– Ты узнала телефон?

– Нет, но я уверена, что должно получиться.

Она вынула свою антикварную «Нокию», зажмурилась и стала наугад нажимать кнопки. Я думала, что это очередная игра, и Лариса, наверное, думала так же, но она всегда играла до конца. Она замерла, выдохнула, нажала клавишу с изображением зеленой трубки и поднесла телефон к уху.

Сначала шли серии щелчков, как у старых, еще не сотовых аппаратов, потом тишина, и механический женский голос: «Абонент умер или находится вне зоны действия сети». Пауза – и то же самое по-английски.

– Значит, правда, – бесцветным, выпадающим в паузы голосом прошептала Лариса и убрала телефон в карман. – И это тоже правда.

По ту сторону стекла пели что-то совсем олдовое и незнакомое. Пели «Отель „Калифорния“», переделку с грузинским акцентом, «Ласковый май» в панковской аранжировке, Олега Медведева (моего любимого со времен бард-лагеря «Корабельного кота» и любимую Скворцовым «Песню с китайского словаря»). Потом была пауза, и грянуло хоровое:

Даже если спирт замерзнет, будем грызть его зубами-бами-бами![129]

Последний квартирник в Скатке уверенно набирал обороты, превращался в стихию, в энергию и вещество. Лариса курила одну сигарету за другой, и я не решалась утащить ее в комнату.

– Знаешь, почему я не разрешала Скворцову кончать? – спросила она яростно и жалобно одновременно.

– Догадалась. – Я обняла ее и прижала к себе. Не как обычно. По-взрослому.

А там снова запел Скворцов. И на сей раз песня укладывалась и в образ, и в нас тоже укладывалась. Видимо, ноосфера все-таки существует.

И вот тогда я кой-чего пойму И кой-о-чем серьезно пожалею. И я тебя покрепче обниму И буду греть тебя, пока не отогрею.

Да, я тебя покрепче обниму И стану сыном, мужем, сватом, братом. Ведь человеку трудно одному…[130]

Песня кончилась, и слушатели повалили на перерыв. И мы с Ларисой тоже влились в общее движение, растворились, спрятались.

– Там выпить осталось?

– Да, только нам нельзя. Денис тут.

– Может, гашиш?

– И кокаин с героином.

К нам подскочил первокурсник Юра. Я едва-едва вспомнила имя, но он бы и не обиделся.

– Слышали, мужик пел? Это же «Хозяйка», группа «Смит-энд-Вессон». Не думал, что старички такое знают.

– Ты знаешь группу «Смит-энд-Вессон»? – спросила я Ларису. Надо было как-то отодвинуть ее от «абонент умер». – Как думаешь, в восемьдесят восьмом она уже была?

– Не. – Лариса помотала головой. – У них солист молодой такой, волосатый.

– А при чем тут восемьдесят восьмой? – удивился Юра.

– Да при том, – сказала я назидательно, – что СашБаш после этого года точно ничего не писал. Это его песня.

Перекур закончился, и оказалось, что обязательную программу в основном отпели. И тут из угла встал один из динозавров. Попросил гитару, сел на табуретку, откашлялся, дожидаясь тишины.

– Привет, пиплы, – сказал он глуховатым голосом старого курильщика. – Я заранее извиняюсь за качество, лет десять не брал в руки шашек, просто вы так прикольно про нас вспоминаете. Короче, вот эта песенка написана прямо здесь одним из наших. Только он еще в девяностые умер. Илья Боровков звали. – И запел, спотыкаясь о струны, выбиваясь из такта и голоса:

Баба с женским лицом Смотрит в упор. Я ей никто, не брат и не сват, Сделавший выбор, глаз не отвести. Не сосчитать до пяти. Не размазать зеленку и…

Баба с девичьим лицом Смеется так тонко, Что хочется бросить, Уехать в Свердловск. Но я должен закончить что начал. Должен закончить что начал.

Баба с бабьим тяжелым лицом Смотрит и знает ответ И улыбается мне. «Давай закончим», – я отвечаю, «Давай закончим», – я отвечаю, «Да, закончим», – я закрываю глаза[131].

– Это про смерть, – сказала мне Лариса. – Не люблю про смерть. Люблю про жизнь.

И следующая песня была про жизнь. Я ее знала только как стихотворение.

Один графоман в солидный журнал, —

пел молодой парень в очках, как у молодого Леннона, и с характерной жучиной прической[132], —

прислал корявый стишок. Совсем таланта не было в нем, и стиль был весьма смешон[133].

– Вот, – засмеялась я. – Все как ты хотела.

Под занавес кто-то – я не видела кто – спел еще из местного «фольклора». Песня мне не показалась, кроме двух очень точных строчек:

Знаешь, феньки теперь продают в магазинах, А заплаты на джинсы ставят прямо на фирме…[134]

Надо будет запомнить.

* * *

Поредевшей толпой мы вышли под небо. Факелы, которые хотела Лариса, да и я бы не отказалась, нам отсоветовали, но хлопушки и фейерверки были. Над улицей, в дальнем ее конце, желтым тазиком висела луна.

Если идти здесь, до универа мы доберемся минут за двадцать. Можно растянуть удовольствие и обойти через сквер, пройти мимо странного дома, а на обратном пути заглянуть туда. Да, на обратном будет правильнее.

– Сбегаю Сашку предупрежу, – решил Скворцов. – А вы идите, я потом к вам присоединюсь.

– Смотри. – Лариса наставила на небо указательный палец. – Гроза будет!

– Где? – рассмеялся кто-то из компании. – Ни облачка. Вчера все вылилось.

– Не знаю. Будет.

* * *

Окна в странном доме снова были распахнуты и светились изо всех сил. «Тоже мероприятие, что ли? – думал Скворцов. – Странно, что Лис не предупредил».

Он шагнул на знакомое крыльцо и нос к носу столкнулся с Сашкой.

– О, на ловца и зверь бежит! Хотел уже тебе звонить, не знал, кончился ли сейшен. Сам, извини, не смог. У меня тут внезапно развод, раздел и распил.

– Празднуете?

– А что остается? Последний день Помпеи как-никак. Выпьешь с нами?

– Выпью. Вы ведь всю ночь гулять будете. Так что и я выпью, и еще народ подтянется. Как все у нас один к одному, заметил?

– Некогда было, но да, заметил.

В кармане Скворцова зазвонил телефон.

* * *

Фонари, деревья, золотые акации. Мы толпой вошли на территорию универа. Прошли по пустой центральной улице городка, мимо студклуба, дендрария, фонтана. Все было так хорошо, тревожно и грустно, что захватывало дух. Сегодня закончится год хиппи, затем два месяца паузы – и новая жизнь.

Мы собрались на крыльце нашего корпуса, дожидаясь отставших. Из дверей вышел охранник, оглядел нас. Я узнала Колчима. Сразу же в затылке динькнул звоночек тревоги: «Откуда он тут, вроде бы не в нашем корпусе работает? И вообще давно не видно было. Месяца два, что ли…»

С фестивалем, экзаменами, прочими последними событиями я и помнить забыла о мастере чайных церемоний. И даже не забыла, а вытеснила, вычеркнула, как часть истории с переменой имен и падением Вовы. Колчим не исчез вовсе, фигурировал на дальней периферии, был электроном на орбите атома «Катя-Лариса», а этот атом отталкивался от атома-меня самими законами природы. Я даже не удосужилась разобрать заполненные Колчимом еще в зимнем лагере опросники.

– У нас договоренность, – высунулся вперед Денис, – мы психологи.

– Знаю, – ответил Колчим. – Я вас узнал. Меня предупредили. Сейчас открою… И вы, кстати, тоже могли предупредить. Правда, Катя?

Я вскинула глаза, но он обращался не ко мне.

– Да вы проходите. – (И снова звоночек тревоги.) – Чего на крыльце-то толпиться…

Народ радостно поскакал внутрь. Кажется, никто не заметил того, что заметила я. Все они были еще там, где ол нид из лав, пиплы, братишки и сестренки. Даже Лариса не придала значения, не почувствовала режущих кромок в голосе того, кого приручила.

– Катя, – повторил Колчим свой вопрос, – почему ты не позвала меня? Я бы пришел.

– Не подумала, – отрезала Лариса. Она наконец-то тоже заметила неладное, но еще не поняла, как реагировать.

– А я бы пришел…

«Он же совсем сумасшедший, – мелькнула мысль. – Эти повторы… Нам рассказывали на какой-то психологии. И Скворцов говорил, я помню. Про то, как падает планка у афганцев и что потом бывает. А этот… Весь его идефикс на чае – симптом. Ой плохо как… Он же последним идет, и свернуть некуда».

А в восемнадцатой все было готово. И свечи горели, и музыка. И Лиза встречала нас у двери. На сейшен она не пошла, сама вызвалась ждать в универе.

Я испытала легкий укол совести. Сорока мне еще неделю назад на хвосте принесла, что Лиза разводится с мужем, а я даже не подошла, не поддержала. Могла бы хоть позвонить, мало ли что экзамены.

Впрочем, сейчас не до этого. Сейчас – Колчим. Он уже занял самую выгодную, самую опасную позицию, но чего-то еще ждет. Нет, не чего-то. Отставшую Элю.

Колчим кинулся, едва она появилась в проеме. Сграбастал, пихнул вперед, захлопнул дверь, на миг замер, хищно сгорбившись, и распрямился, попутно смахнув на пол ноутбук, в колонках которого звучал полузнакомый нерусский рок.

В наступившей тишине кто-то из девочек завизжал. Голос я не узнала, а посмотреть было некогда. Мысли крутились лихорадочные и сплошь ненужные. Отдельным, спокойным, совершенно не моим рассудком я понимала, что нужно свести число жертв к минимуму.

– Я бы пришел, ей-богу, – снова повторил Колчим, улыбнулся и подбросил на ладони зеленый ребристый лимон гранаты. – Почему не позвали, а? Я ждал. Вы же сами меня в хиппи приняли…

– Мы можем поговорить… – вкрадчиво начал Денис. Неубедительно начал. Голосом себя выдал. – Давай… те опустим гранату и просто поговорим.

– Заткнись! Понял?

Колчим заходил по свободному пятачку. Под ногами хрустели клавиши ноутбука. Я обратила внимание, что руки у бывшего афганца подрагивают.

– Сейчас, короче, все заново делать будем… Ты! – Колчим ткнул пальцем в Элю, прижимавшую к груди свою странную дудку[135]. – Давай играй на своей хераборе!

– Что? – Голос у Эли тихий. – Что играть?

– Красивое… Наше… Сама знаешь!

Эля неуверенно подняла к губам мундштук.

Я отчетливо поняла, что надолго у нее не хватит дыхания, а как только она сорвется, этот сорвется тоже. Окон в восемнадцатой нет. А и были бы? Разлет осколков у лимонки – двести метров. Скворцов об этом мифе отзывался, конечно, скептически, но рассказывал, что именно граната творит в замкнутом помещении. У меня пересохло во рту.

– Эй, Колчим! – Я постаралась совладать с голосом, и у меня получилось.

Я не знала, получится ли остальное, но теперь уже останавливаться было нельзя ни в коем случае. Мне сейчас нужно быть всей собой, всей Ларисой, нуси, Г. А. и еще много кем.

Колчим дернул в мою сторону кадыкастой головой.

– Если ты хотел быть с нами, почему пришел сюда с гранатой? – Я практически кричала. Тут годилось только безумие на безумие. Нельзя хитрить, изворачиваться. Ничего нельзя. За спиной из угла сдавленно охнула Лиза. Или не знаю кто. Оглянуться я не могла, просто подумала на нее. Извинит, если что. – Ты же был с нами тогда! – И сразу, не дав ни ему, ни себе перевести дух: – Разве так ведет себя ветвь дерева, лист куста, лепесток цветка, часть целого? Ну? Вспоминай! Если ты хочешь быть счастливым, никогда не желай многого! Все, что тебе надо, подарит Флора!

Кажется, сейчас я его доведу…

– Ты… – Он заперхал горлом. Ага! Тоже пересохло! – Ты! Ты не позвала!

Чудненько, он уже не в состоянии отличить меня от Ларисы. Другой вопрос, хорошо это или плохо.

– А разве ты зовешь куда-то свою руку или ногу? Какие претензии? – Чтобы зафиксировать внимание сумасшедшего, надо повторять его имя. – Чего же ты хочешь, Колчим? Скажи! Меня не надо заставлять. Я сама дам. Это я все придумала. Я – Флора! Я… Лариса. Давай говори, не стесняйся! – Черт! Не туда занесло. Ну-ка, а если вот так: – Помнишь, да? Делай то, что хочешь. Главное – не мешай. Не хочется говорить – молчи. Не хочется делать – не делай ничего…

Снова промах. Нельзя поощрять его думать. Я ведь знаю, где у него сломано. Он же считает: его снова предали. Как страна – афганцев. Послала, а потом предала. Знать бы еще, насколько сильно Лариса крутила перед ним хвостом. Если как с Вовой – это пиздец, а пиздец мы не лечим.

– Все военные – дети, – говорил Скворцов. Я тогда, в поезде, спросила его про войну что-то. Помню, ответ меня напугал: – Но все почему-то забывают, что это не просто веселые карапузы, которых можно безнаказанно наебать, дать по рукам, поставить в угол. Это дети, попробовавшие крови. Дети-убийцы. И их, заметь, не отдают в школу, не рассказывают, что такое хорошо и что такое плохо, не готовят к настоящей взрослой жизни. Дальше прикинь сама…

– Лариса, Лариса… – Колчим стиснул в кулаке гранату так, что побелели костяшки. – Где ты потеряла Скворцова, Лариса?.. А-а? Набирай его! Он тоже как вы! Тоже кинул меня, сука! Иди сюда, блядь! – Колчим орал, уже совершенно не сдерживаясь.

– Да! Блядь! – заорала я в ответ. Главное – не сорваться на визг. Не сфальшивить. – Хочешь – дам! Хочешь – прямо здесь! У нас можно. Фрилав против войны!

– Иди! Блядь! Сюда! – Он практически задыхался. – Звони, сука!

– Звоню, сука! Сказать что? – Я выцарапала трубку, набрала и ткнула клавишу громкой связи. – Слушайте, психологи, – начала я, пока шли гудки. – Граната…

«Уже иду», – раздалось в трубке. Лишь бы Скворцов не отключился сразу!

– …это смерть. Правильно я говорю, Колчим? Если упасть на нее брюхом, умрет только один… Да, психологи?

– Скворцов! – заорал Колчим, срываясь с места. – Слышь, Скворцов, баба у меня твоя!

Он сграбастал телефон, а я шлепнула себя раскрытой ладонью по бедру:

– Кто со мной – дождь! – И шлепнула еще два раза.

Только бы они поняли. Если сейчас застучит полноценный «дождь», первым позывом психа будет бежать, спрятаться.

Сначала отреагировала Оля, следом, одновременно, Денис и Лис, который про наши игры не в курсе, но понял как-то. Дальше я слышала, как барабанят новые и новые «капли». Мне было не видно кто. Колчим схватил меня за шею и потащил. Надеюсь, к двери. Если он меня убьет, мама будет ругаться. Я шлепнула снова. Что там Лариса говорила про грозу? Я надеялась, что Колчим почувствует себя в ловушке. Без гранаты ему хана. Не победить и не отомстить. Если я ошиблась, наши мне не простят.

– Забудьте о гранате, народ, – сипела я пережатым рукой психа горлом. – Не думайте! Это просто зеленый шняжный мячик…

* * *

Скворцов добрался до корпуса раньше ментов. Да, конечно, ебнувшийся Колчим велел не звонить никуда, но как он проверит? Сам загнал себя в ловушку. Ладно, все это после, думать по ходу будем. А пока не надо. Пока надо трясти.

Он потряс запертую дверь корпуса, оглядел решетки на окнах, но тут в конце Блюхера замигало синим, подлетел, затормозил с ревом ментовский «Урал», следом еще несколько машин. Из всех дверей посыпались серые камуфляжи.

Двое попытались зафиксировать Скворцова, но подбежал третий и с ходу осадил их, содрал с потной головы балаклаву и оказался тем, на появление кого Скворцов надеялся, потому что боевое братство, бля!

– Там мой клиент, если что, – ровно сказал Скворцов.

– Ничё, что ты, на хер, в отставке? – рявкнул боевой брат. – Сейчас гэбня подтянется, и все по уму делать будем.

– Не успеем по уму. – Скворцов помассировал виски. – Этот хрен с нарезки слетел и меня требует, кстати. И переговорщика у вас нет. По-любому мне идти. Я его от детей увести постараюсь. Пока он меня убивать будет, тут и вы… Вы мне только дверь сломайте.

– Ты лучше рассказывай, что как.

– Ну некогда, Даня! Вы только тишком, не маячьте. Там хорошо, комната без окон. Пока не выйдет, не увидит никого.

– Хер с тобой.

* * *

А я как будто раздвоилась. Я видела наш коридор глазами идущего Скворцова и не вздрогнула, когда из-за двери раздался его голос:

– Эй, Леопольд, выходи! Выходи, подлый трус!

Колчим повернул в двери ключ и выволок меня наружу, продолжая удерживать в локтевом захвате. В восемнадцатой за спиной по-прежнему бушевал ливень. Лиза раскачивалась взад-вперед, как китайский болванчик. Денис смешно шевелил лицом. В коридоре стоял Скворцов, разведя в стороны пустые руки.

Я видела, как Скворцов едва заметно кивнул, видела облупившуюся зеленую краску на ребристом, похожем на турецкую шоколадку из детства, боку гранаты. Я закрыла глаза не потому, что мне было страшно. Если сейчас вцепиться зубами в руку и дернуть кольцо, никто в восемнадцатой не пострадает. Нет. Сначала дернуть, потом вцепиться. Тогда граната убьет только меня и Скворцова. Колчима я не считала вообще. «Вот тебе и гроза, – хохотала я беззвучно. – Вот и гроза!»