Телефон звонил, звонил и звонил. Воскресенье, утро, жара. Я кое-как нащупала трубу и сказала «алло». Злобно, поскольку трели вполне могли разбудить и маму. Хотя нет, мама с самого ранья ушла договариваться с заказчиком.

– Алло, говорите!

– Это Скворцов. Извини, что разбудил.

– Я не сплю.

– Спит она, – послышался фоном голос Ларисы.

– Не докажете! Я могла готовить еду, плескаться в ванне, заниматься сексом.

Сказала и поняла, что действительно могла. К прочим новым добавилось еще одно чувство – чувство свободы мочь. Еще не всемогущество, но первый шаг туда.

– Ладно, в любом случае извини. Тут надо быстро. Один мой дружок в город приехал совсем ненадолго, хату для бизнеса покупать. Купил, нанял узбеков, они стены ободрали, а там рисунки. Короче, это «Скатка». Если быстро подсуетитесь, можно завтра там квартирник замутить. Сегодня узбеки мусор выгребут, пол протрут, а послезавтра уже все, стены под штукатурку.

– Дай Ларису, – попросила я, дождалась смены абонента и скучным голосом напомнила, что завтра экзамен, а еще через день – следующий. – Что будем делать, подруга?

– Я за высшим образованием не гонюсь, – заявила Лариса не очень уверенно.

– Мне будет тебя не хватать, и остальным, кстати, тоже учиться надо. Короче, давай мне обратно Скворцова. Алло, Скворцов! Вот бы мне в эту Скатку попасть с фотоаппаратом? У тебя нет хорошего фотоаппарата, а то у меня только мыльница?

В дверях скрежетнул ключ, и вошла мама с сумками.

– Ты встала уже? – удивилась она.

– Нет. Меня разбудили. Представляешь. – Скворцова я решила не упоминать, сложно у меня с ним, – Лариса раскопала Скатку.

– Которую? – спросила мама, чем меня немало удивила. – Которая та или которая квартира?

– Квартира, – сказала я. – А ты откуда про нее?..

– Вообще-то, от тебя. Как там Лариса, ты давно не рассказывала?

А я действительно не рассказывала давно. После случая с Вовой не хотелось.

Пока мама варила кофе, я выдала ей слегка отредактированную версию последних приключений подруги, новые увлечения и смешные случаи. К категории случаев я отнесла и историю с переменой имен, хотела уже рассказывать дальше, но мама вдруг посерьезнела. Оказалось, в школе у нее была подруга Лариса. Красивая девушка, ей часто предлагали позировать профессиональные фотографы, и она всегда соглашалась. Но после одной страшной истории пыталась покончить с собой, попала в психушку, до конца не оправилась и очень рано умерла от сердечного приступа. Видимо, мама хотела меня предостеречь, но я успокоила ее, что уже вернула имя обратно.

Пока я сдавала экзамены, точнее, вечером перед последним, нас ограбили телефонные мошенники. Мама разнервничалась, и мы побежали сначала в банк, потом в полицию. Долго сидели в коридоре, в очереди. Я рассматривала серо-зеленые стены, соседей, заросшее грязью окно в торце коридора и вдруг увидела Мелочь. Даже рабочая униформа на ней была вроде та же. Супермини, колготки сеточкой, блестящая виниловая курточка.

Полицейский вел ее, придерживая за локоть, и что-то тихо выговаривал. Мелочь закатывала глаза, всем своим видом демонстрируя, как он ей надоел.

Тут нас вызвали, расспросили, дали подписать заявление и честно признались, что те десять тысяч, которые мошенники уже сняли, вернуть, скорее всего, не получится.

– Я понимаю, – вздохнула мама и стала убирать документы в сумку.

В дверь просунулась голова в фуражке.

– Вафелек нету? – спросила голова.

– На. – Следователь протянул вазочку. – Только все не сожрите.

На выходе из отделения мы снова столкнулись с Мелочью.

– Слушай, откуда я тебя знаю? – наморщила она лоб.

Я напомнила.

Оказывается, пока мы были в полиции, прошел дождь. Сильный, лужи еще пузырились, желтела сбитая с деревьев пыльца. Однако свеже´е не стало, та же жара, только мокрая.

– Постоишь со мной? – жалобно попросила Мелочь. – Меня машина забрать должна.

– Я с мамой…

– Ничего, я тоже постою. – Мама вынула сигареты и закурила.

– Спасибо. А то я задолбалась. – Мелочь покосилась на дверь отделения.

– Но тебя отпустили?

– Ага. Я же законопослушная. – Она еще раз покосилась. – Правда, гондоны отобрали, представляешь?

У тротуара затормозила сиреневая «ауди».

– Садытэс, э! – донеслось из опущенного окна.

Мелочь засмеялась, посмотрела на меня, на маму и побежала к машине. Мама удивленно вскинула бровь.

– Она проститутка, – пояснила я. – Зовут Мелочь. Мы осенью познакомились.

Назавтра мы с Ларисой сдали экзамен. Я на отлично: видимо, вчерашний адреналин подстегнул умственные способности. Лариса – в минимальной комплектации.

Потом сидели у фонтана. Лариса сообщила, что все на мази. Скатку отремонтировали, проектор – показывать наши фотки настенной росписи – возьмем на факультете. С музыкантами договорено, плюс Лис, Скворцов, плюс еще один парень из олдовых и команда старая.

Начинался золотистый вечер. Тополя на Блюхера, пережившие очередное обрезание, выглядели как пробившие асфальт артритные кисти рук подземных узников. Пройдет еще день-два, и они брызнут во все стороны новыми зелеными побегами.

Из-за корпуса студклуба вывернули Скворцов и человек в белых полотняных брюках и рубашке навыпуск. Я узнала нынешнего владельца «Скатки». Он что-то втирал Скворцову, широко размахивая руками.

Мужчины подхватили нас под локоток, и мы пошли смотреть, что узбеки успели сделать с бывшей неформальской впиской.

Успели, оказалось, многое. От разрухи, которую я застала, когда фотографировала, не осталось следа. Правда, не осталось и кухни. Получился такой симпатичный холл с нейтрально-серыми стенами и лестницей по внешней стороне дома. То, что можно выходить-заходить не через подъезд, меня порадовало, безликость расстроила.

– Что тут будет? – спросила я.

– Офис, что ж еще, – ответил владелец, откликавшийся на бесполую кличку Клепа.

По словам Скворцова, он был нормальный мудак, только жуткий бабник.

В углу комнаты валялось несколько кресел-мешков и стопка спальников. Рядом стоял здоровенный рулон чего-то, что я в первый момент приняла за обои, и ящик с торчащими горлышками бутылок.

– Подарок, – широким жестом заговорщика прокомментировал Клепа. – Сюрприз, так сказать.

Скворцов посмотрел на него с интересом:

– Ну, бухло, это я понимаю, что за сейшен без бухла. А в рулоне что?

– А ты разверни.

– А я разверну.

– Разверни, разверни.

Лариса, которой не терпелось, решительно подошла, взялась за рулон, повалила и катнула наискосок по полу. Оказалось, действительно обои. Не бумажные, а из материала вроде клеенки. Раскатываясь, они липко потрескивали. В помещении запахло целлулоидом. Я сразу узнала кусок стены «Скатки».

– Я подумал, с проектора не очень видно будет, – пояснил Клепа. – Я в одну вашу рекламную контору сунулся. Цены, пиздец, даром! Заказал баннеры. Утром придут узбеки, натянут. А потом повесите куда-нибудь на память.

Лариса раскатала второй кусок. Смотрела, гладила пальцами, читала надписи. Я обратила внимание на один рисунок, но отвлеклась и забыла, за что зацепился взгляд.

– Как жаль, что уже ничего не будет, – вздохнула Лариса.

– Чего не будет? – не понял Клепа.

– Ничего. Проведем сейшен, потом все вместе пешком к нам, в восемнадцатую, там задуваем свечи, хиппи встают в круг прощания. Мы такие: «Мы отпускаем вас, отпускаем эпоху». И хиппи уходят навсегда.

– Когда ты это придумала? – спросила я.

– Давно. Зимой еще… Эксперимент провалился. Теория гениев провалилась. Тэ-че-ка! – И она отчаянно вскинула голову, как на картине Исабекяна «Расстрел коммунистов в Татеве».

Я ждала чего-то подобного и вовремя успела поймать собственные эмоции за хвост. А потом посмотрела на Скворцова и опешила: Скворцов улыбался. Не в своей обычной ехидной манере, а спокойно и светло, уж простите за клише.

– Что?! – Подруга мгновенно включила состояние «Крыса-Лариса».

– Ничего, – Скворцов пожал плечами, – просто законы героического жанра. Герой нужен, пока он нужен. В жизни ему места нет. Ты все придумала правильно.

Повисла мучительная пауза. Клепа ничего не понимал, я это видела, но чутьем опытного конформиста уловил, что пора валить. Сунул мне ключи, скороговоркой выпалил, что его уже очень ждут в гостинице, и приготовился сбежать, предупредив, чтобы до ночи не засиживались, тут могут быть призраки.

– Призраки? Надо здесь переночевать! – Судя по интонации, Лариса уже вернулась в привычную колею. – Только я сейчас в восемнадцатую: Денис просил помочь. Завтра некогда будет. Потом вернусь.

– Подвезти? – тут же предложил Клепа. – У меня машина внизу.

– Пис! – выдала Лариса и пошла к двери.

* * *

Это произошло так мгновенно, что ни я, ни Скворцов ничего не успели. Нас просто поставили и перед фактом, и в зависимость от. Уверена, что, если сейчас набрать Ларису, абонент будет не абонентом, и ничего не останется, только сидеть и ждать.

Я позвонила маме, отчиталась о сдаче сессии и предупредила, что не приду. Скворцов раскатал еще один рулон и усмехнулся, судя по направлению взгляда, надписи: «Завтра у тебя будет болеть голова». Не знаю, как у кого, а у меня точно будет. Вертеться придется не хуже белки в колесе.

– Выпить будешь? – Скворцов оставил в покое баннеры и разглядывал теперь бутылки в ящике. – Терпеть не могу вино…

Я кивнула, хотя тоже не испытывала особого желания пить. Просто надо было как-то взбодриться, а вино иногда помогает. Кроме того, выпивание в этом месте можно рассматривать ритуалом инициации. Значит, буду пить.

Я приняла откупоренную бутылку, вытащила из угла кресло-мешок, выпутала зацепившуюся за собачку замка красно-белую феньку, села и стала рассматривать расстеленные по полу стены. Я пыталась представить, как здесь жили люди – веселились, бились в истерике, курили траву, бухали, приводили девиц, имея в виду развести на секс, а потом, обидевшись на что-то, сбегали, оставив пассию в недоумении, устраивали квартирники, играли в карты на перевернутой стиральной машине, били о батарею бутылки, юродствовали, пророчествовали, ловили трип, блевали, достигали сатори[122], травились таблетками, резали вены столовым ножом, собирались и уходили в походы, вписывали бродяг, отмечали праздники. Жили, не думая, что что-то может измениться. Не хотели? Боялись? Надеялись?

– Я вчера на улице видел бога, – сказал в пространство Скворцов. Я не поняла, обращался ли он ко мне, или просто воспроизводил пойманный флешбэк, но на всякий случай отреагировала:

– И как он?

– Все такой же. Только седой совсем. Кстати, завтра кое-кто из динозавров придет. Молодость вспомнить. – И снова улыбнулся, как недавно Ларисе.

Я сделала длинный глоток вина и сидела, пережидая нахлынувшее острое чувство.

Вино было достойное, вроде бы французское, хотя сейчас не поймешь, все этикетки заляпаны золотом медалей и надписями на иностранном. Я подумала: лучше бы вино было хуже. Химия, бурда на разведенном спирту, бормотуха. Скворцов тоже хлебнул из своей бутылки, скривился, повторил, что терпеть не может вино.

– Мне здесь по укурке сон однажды приснился, – сказал он. – Так-то я ганжу еще с Афгана не, но вдруг захотелось. И вот приснилось, что я пацан еще и мы сейчас должны хоронить дядю Славу. Был у нас во дворе такой персонаж. Хам и хулиган, если разобраться. Шпынял нас, издевался, а тут раз – и помер. Мне он, кстати, один раз патрон подарил спьяну, ни у кого такого не было, а у меня был. И вот – похороны. Во дворе прямо яму вырыли, гроб на табуретках, соседи толпятся, все с оружием почему-то. А потом, как гроб опускать стали, все вдруг начали палить в небо. И отец мой палил, и другие. Из ружей, пистолетов, у кого что, в общем. Баба Нюра – карга такая – присела, раскорячилась и садит. А лицо злобное, будто не салют, а в покойника херачит, очень уж они ссорились, пока жив был. И тут вдруг: щелк, щелк, щелк… И еще щелчки со всех сторон, а отец поворачивается ко мне и говорит весело. «Осечка, – говорит, – понял, да? Осечка!»

За окном стояли светлые сумерки, в июне-июле заменявшие нам ночь. Светил фонарь, не доставая склоненной головой до подоконника, отчего Скатка оказалась поделенной на косые светлые и темные обломки.

– А водку тогда один год продавали в банках ноль третьих, как пепси. Называлась «Черная смерть». Покупаешь одну – вторая смерть в подарок.

Внезапно сделалось резко темнее. Будто свет выключили. И тут же следом грохнуло до дребезжания стекол и истерических трелей автосигнализации.

Скворцов потянулся к выключателю, щелкнул и выругался. Я посмотрела на него, на потолок и все поняла. Вместо светильников в двух местах торчали перемотанные изолентой провода. А за стеклами уже вовсю рушилась сверху вниз сплошная стена воды.

– Картина Репина «Приплыли», – прокомментировал Скворцов. – Была в моем детстве такая крылатая фразочка. Из фельетона Райкина, кажется[123].

Он встал, высыпал из пачки на подоконник сигареты, закурил одну и вернулся на место, стряхивая пепел в получившуюся из пачки импровизированную пепельницу.

– Окно открой, чего так-то, – сказала я, ощущая в своем голосе новую, непривычную мне, бабью интонацию. Как жена мужу – пришло сравнение.

– Зальет, – ответил Скворцов мне в тон.

Дождь лил, мы сидели. Скворцов рассказывал, как попал в Скатку в первый раз, и разные местные истории. Про неформала по кличке Фиш, по пьяной лавочке имевшего привычку спать под столом, чтобы никто не затоптал. Про девушку с прозвищем Змея, которая, уединившись ради секса на кухне, удивительно громко и немелодично орала. Это называлось «Змея поет гаммы». И, без перехода – как в Афгане пацаны прикололись: услышав, что начался фаджр[124], высыпали из палатки и давай изгаляться. Плясали на виду у минарета, голую жопу показывали, делали вид, что дрочат. Чуть локальной священной войной не закончилось. Еле-еле разрулили.

Замолчал. Задумался. Спросил:

– Как твои сны?

Тут уже задумалась я. А действительно, что с моими снами? Я знала, что они не перестали мне сниться, я и наяву продолжала проваливаться, но это сделалось органичной частью меня, я точно так же вспоминала о детстве, об очередном перле Вороновой, об историях, рассказанных мамой. Мама, кстати, рассказывает много лучше Скворцова, у нее получаются живые картинки, у него – документальная хроника.

Скворцов молча, терпеливо ждал, а я молчала. От вина меня немного повело. Слова не давались. В тишине пришла эсэмэска от Ларисы: «Не приду. Развлекайтесь». Это могло быть покорностью стихии, но с тем же успехом и заранее придуманным хитрым планом, расставленной ловушкой. Сказала, не приду, а сама – опа! – и пришла. И никакая стихия ее не остановит.

– Как сны? – Я снова задумалась. – Сам скажи, если знаешь.

– Не то чтобы знаю… – Скворцов начал говорить с паузами. – Понимаешь… – он коротко хохотнул и тут же объяснился: – Извини, я тут Фиша поминал, это его манера – начинать любую фразу со слова «понимаешь». Всей тусовкой отучали. Так вот. Гипотеза первая – наследство…

Я помахала в воздухе бутылкой, поощряя к продолжению.

– Вот смотри: Карабах, Чечня один и два, Осетия, Абхазия, теракты, расстрел вашего ОМОНа – я долго могу перечислять – это все и так твое, это органика, для этого не нужна память. А Афган – наследство. И я – это вторая гипотеза – случайно стал проводником, точнее, передатчиком. Тем более что сам после контузии многого не помню.

– Ты же не веришь в мистику, – ввернула я шпильку.

– Не верю, само собой, все же специалист по мозгам в некотором смысле. Но еще военный. Все военные – мистики. И мне в этом контексте не дает покоя штука про истории, которые дарили Карасеву. Вдруг действительно существует механизм… – Он дважды щелкнул пальцами. – Ну вот, механизм такой… – Снова щелкнул и шутливо развел руками. – Объяснил, называется!

– У меня в детстве была черепашка по имени Альфа, – сказала я. – В честь группы «Альфа», если ты не понял.

– Чего ж непонятного? «Шторм-333»[125]. Штурм дворца Амина. Начало, считай.

– Приплети еще, что мы с девочками в повстанцев играли. – Я улыбнулась. Сейчас было важно перевести все в шутку.

– Никарагуа? – быстро спросил Скворцов, подыгрывая.

– Не… Либерия. Скажи, ты сегодня принимал прозиум?[126]

– Бухло считается? – Он отсалютовал бутылкой.

* * *

А я ведь чуть не рассказала…

Сон был действительно страшный. Я пряталась от него еще с осени, когда он приснился. А он приснился еще раз и еще. Уж лучше бы Афган, но Афган начал сниться позже. Иногда мне казалось, я сама этот сон придумала. Придумала, что он был. Вот только зачем? Свихнуть себе мозги, в смысле героически, как положено повстанке, сойти с ума – существовала масса других, более простых и актуальных способов.

Так вот, сон. Мы сидим (мы – это я и Скворцов) на кухне, ужинаем, вкуса я не чувствую, творог и какие-то коржики, за окном темнота. Я не знаю квартиру, кухню, но во сне – она наша. И тут звонит телефон и голос Скворцова говорит: «Это не я пришел. Не открывай или, если он уже тут, уходи». Я вижу, что Скворцов, который тут, все слышал. И он знает, что я знаю… На этом сон обрывался.

Я поняла, что говорю вслух. Скворцов сидел очень неподвижно. По его лицу стекали подсвеченные снаружи водные потоки, и мелко дергалась щека.

Когда я первый раз пришла к нему говорить о снах, он меня растащил на эмоции, и я орала на всю малосемейку:

– Я-то тут при чем? Я никого не убивала и не убью. Я хорошая! И когда я закрываю глаза, я хочу нормальные сны!

Скворцов дождался тишины и спокойно ответил:

– Врешь. Тебе нравятся твои сны. Особенно нравится, что ты просыпаешься и раз – ты снова девочка Катя. У тебя есть подруги, универ, и никто не придет разрушить твой мир.

– Да не в этом дело, пойми! – Я тогда впервые и насовсем перешла с ним на спокойное, естественное «ты». – Я просто не понимаю зачем. Зачем все это было? – Я, кстати, и сейчас не понимала.

– Погоди, – сказала я. – У тебя щека дергается.

И тут в небесах грохнуло с особенной силой.

В свете этой растянувшейся внутри сознания вспышки я вдруг увидела в дальней глухой стене не замеченную прежде дверь. Я бросилась к ней, едва не расплескав вино, вцепилась ногтями в кромку, рванула… и увидела самую обыкновенную, такие есть во всех хрущевках, маленькую захламленную кладовку. Шинель висела тут. Поблескивала золотым и серебряным, наливалась кровью столь востребованной в СССР красной эмали. Смотрела.

Но вот кончился свет молнии, и все исчезло. Скатка явила обещанный Клепой призрак. Я сидела как сидела на мешке-кресле, и Скворцов сидел как сидел. И щека у него не дергалась, и непонятно было, видел он то, что видела я, или нет.

Я встала, аккуратно поставила бутылку на ближайший подоконник.

– Сделай мне массаж, Скворцов, – попросила я. Замолчала. И как в прорубь с головой: – Только я должна раздеться… И ты, кстати, тоже.

Он посмотрел на меня взглядом опытного психиатра, вытащил из угла и взмахом расстелил спальник.

Я повернулась к нему спиной, поискала глазами, куда бы сложить вещи, не нашла, стала просто снимать и бросать – в неформальские времена здесь наверняка поступали именно так.

Потом легла, но не на предложенную лежку, а прямо на баннер с плохо различимыми в темноте рисунками и надписями, прижалась щекой, сосками, животом, руками, бедрами, коленями. Я не видела и не слышала, разделся ли Скворцов. Я пыталась представить, как называю его по имени, но у меня не получалось. Я думала, что он опустится на меня, но он сел рядом. Я снова, как тогда, на фестивале, почувствовала только пальцы. Снова они нажимали, разглаживали, правили, от затылка вниз и обратно вверх, задерживались на позвонках, трогали лопатки.

Мелькнула и пропала читанная Цветаева. Когда-то… в общем, совсем недавно «Феникс» произвел на меня впечатление. «Ничего от развалины, все от остова… Соколенок в мое дупло… залетел… К леснику в лачугу… отнесешь… Засыпает Франциска»[127]. Нет! Совсем не похоже!

Я ждала и, дождавшись момента, резко сбуровив приставший к коже баннер, перевернулась, обхватила его бедрами и лодыжками, притянула к себе.

– Правда? – серьезно спросил Скворцов.

Вопрос не прозвучал по-идиотски. Я вспомнила Диму, вспомнила Яшу и поняла разницу. Мальчики спрашивают: «Ты действительно этого хочешь?» – не для того, чтобы выяснить мнение девочки. Скажи им «нет», и они тут же с жаром кинутся доказывать, что это на самом деле не «нет», а «да». И еще в конце, с надеждой такой: «Тебе ведь понравилось?» Скворцов же реально интересовался моим мнением.

– Дурак! – выдохнула я через сухие губы и изо всех сил надавила пятками ему на ягодицы. Скворцов уловил мой порыв, опередил, вплелся в него – так айкидок вплетается в намерение соперника – и вошел в меня одним точным движением. Как патрон в камору. Никаких бессмысленных и пошлых «предварительных ласк».

Я застонала от боли, от силы, от желания, от – как прописал нам дедушка Юнг – истинного наслаждения соитием мужского и женского. Я чувствовала Скворцова всего – мальчика, мужчину, старика, мертвеца, младенца, еще не рожденного мной. Боком мелькнула извиняющая мыслишка, что я – Лариса, значит все можно, все правильно. Я яростно вымела ее из мозгов, как сор из избы. Я не закрывала глаза, я смотрела и видела: нас обступают призраки, и мне было легко и радостно трахаться не только для себя… для нас, но и для них. Перед ними.

В какой-то миг мой ум, моя рефлексия споткнулись об этот все еще стыдный, все еще запретный глагол, но никакого лучшего, даже не так – никакого другого у меня не было. Это не значит, что я могла или хотела бы выдать Скворцову вслух какое-нибудь вульгарное предложение-поощрение, вроде «возьми меня!», «трахни!», «выеби меня!». Но внутри, для себя я должна была противопоставить что-то пережитым в прошлой жизни «белым цветочкам» и «коленно-локтевым позочкам». Перебить вкус. И кажется, мне удалось.

Я выгнулась, упершись затылком, и увидела перевернутого Карасева, сидящего на подоконнике с флейтой в руках. Я не успела, нет, просто не стала смотреть, одобряет ли он. Я вцепилась в плечи Скворцова – не ногтями, ведь мне не нужно было ни доказательства страсти, ни печати собственницы на чужом теле, – уткнулась, зарылась лицом ему в шею. Какая, в конце концов, разница, сколько лет моему парню. Вот он, реальный фрилав и реальная свобода. «Не выходи…» – прошептала я и сдвинула с места огромную машину радости, счастья и любви. Скворцов все понял правильно.

* * *

Когда мы… закончились – какая милая фраза, надо записать. Мы еще долго лежали, касаясь друг друга мокрыми боками. Потом Скворцов, точно уловив момент, что уже можно, завозился, встал и пошел к подоконнику за сигаретами.

– Я жопу стерла, – сказала я.

– Прости.

– Ничего. Дольше помниться будет.

Да, кстати, вспомнила, на что обратила внимание тогда, вначале. На одной из полос баннера я точно видела рисунок Ларисы.

Ее рука. Ее стиль.