На Грибоедовском страшно задувает, полотнища, прикрывающие леса, хлопают с пушечным громом. Кажется, еще чуть-чуть – и вся эта хлипкая конструкция рассыплется и рухнет. И весь Спас на Крови рухнет следом. На брусчатку, в канал. Если в канал, хорошо, можно выжить. Это будет уже четвертый, нет, пятый раз.

Влад отложил скребок и сел, привалившись спиной к холодным кирпичам. Сквозь прорехи в холстине видно снующих внизу человеческих муравьев. Бррр. Вниз лучше не смотреть.

– Илья, слушай, я вообще не помню…

– А? – Илья оглянулся. – Чего ты говоришь? Я задумался.

– Не помню, говорю. Зиму еще туда-сюда, а куда подевались весна и лето?

– А? Чего ты говоришь?

Илью надо все время тормошить, иначе он впадает в ступор, а это опасно. Врач сказал, повреждения мозга. Должно пройти, но пока не проходит.

Влад посмотрел на свои руки, снова на Илью:

– Голова кружится.

– Ладно, хватит на сегодня.

Волкособ в бытовке, заслышав хозяина, громко, с подвыванием залаял.

– Подожди, зараза. Пойдем, пойдем сейчас.

Влад разлил из термоса чай, убедился, что Илья взял кружку и пьет, глотнул сам. Финн смотрел укоризненно и трогал лапой дверь. Он-то все помнил и все понимал.

«Если упасть оттуда, с верхотуры, – это правильно, потому что на крови», – думал Влад.

Он прицепил поводок и вышел. Подождал, пока волкособ справит насущное, и двинул переулками к знакомым ларькам. Денег им немного заплатили, надо затариться продуктами дня хотя бы на три. Три дня их отсюда еще точно не попрут, а может быть, и неделю. Прораб говорил, при какой-то там температуре реставрационные работы производить уже нельзя. Вот им не похер, когда кирпич скоблить…

Опять хотелось спать. Кажется, он за всю жизнь спал меньше, чем за эти полгода. Надо только собаку пристроить в хорошие руки. Можно объявление написать. Влад зашарил по карманам в поисках блокнота и вспомнил, что уже писал и расклеивал объявления. Но хорошие руки, в которые можно отдать хорошую собаку, все не находились.

Он взял в киоске водки и тут же глотнул из горла. Выпить надо обязательно по дороге. Илья теперь даже от одного глотка помирать начинает.

А ему самому, вопреки врачам, спиртное ложится хорошо. Первый раз, когда очнулся, когда объяснили – обрадовался, украл в процедурной склянку спирта, глотнул, но вместо того, чтобы умереть, почувствовал себя лучше. Это был третий раз.

Влад разорвал зубами целлофановую упаковку и кинул волкособу паршивую финскую сосиску. Еще одну надкусил сам. Вспомнилась Валентина Игоревна с ее едкими комментариями по поводу двух главных русских вопросов. «Ответ на первый, в смысле кто виноват, в нашем богоспасаемом отечестве известен всем, от секретаря ЦК КПСС до последнего говновоза. А вот что делать – как Александр Иванович в сорок первом спросил, в тысяча восемьсот я имею в виду, – так все и думают-думают, а придумать не могут».

В бытовке Ильи не оказалось. Влад, бросив не глядя поводок, кинулся наружу. Калитку в заборе он запирал, так что убрести куда-то в город Илья не мог. Внизу его тоже не было. Лезть в темноте по шатким мосткам вверх? Кричать?

Влад крикнул, и ветер сорвал крик. И сверху сорвалась, полетела, ускоряясь, невнятная тень. Влад не мог бы ответить, слышал ли раздавшийся через долгую секунду удар. Должно быть, слышал. Делать здесь было больше нечего.

* * *

Влад проснулся оттого, что ныли зубы. Мир слегка потряхивало: тудум-тудум, тудум-тудум. Сквозь задернутый экран пробивался яркий свет, мелькали тени. В купе было душно, пахло застарелым табаком и спитой заваркой. В коридоре Пашка Альбинос пытался дрессировать волкособа. Финн усилия нового Дурова игнорировал: делать ему больше нечего, собачьи команды выполнять.

С военным билетом и собакой устроиться в охрану оказалось просто. Их почтово-багажный пересекал страну с запада на восток и обратно три раза за два месяца. Три раза за два месяца Влад проезжал через город, где ему остро, просто жизненно необходимо было сойти, но он не мог. Даже спуститься на перрон, не говоря уже о чем-то большем. Это был самый настоящий Страх – страх с большой буквы. Полтора суток страха каждые два месяца – цена за остальную, относительно спокойную жизнь. Другой страх приходил чаще и всегда без предупреждения. Он вскидывался, даже если не спал, дико озирался, срывался с места: Финн! Где Финн? Куда я его дел?

Хорошо, если волкособ обнаруживался рядом или находился быстро. Однако случалось, что липкий кошмар длился и длился. Например, когда Финн увязывался с Пашкой на обход вагонов, оказывался под полкой в одном из пустующих купе, или во время плановых пьянок, когда нельзя показать собственного ужаса. Не поймут коллеги – и немудрено: кому охота быть две недели запертым с психом в движущемся железном ящике.

– Пашка, оставь животное в покое! – крикнул Влад в открытую дверь.

– Не, – донеслось в ответ, – ему нравится.

– Не нравится ему, давай лучше водки выпьем за мое увольнение?

– Опять?

– На этот раз точно.

* * *

Черную угрюмую тушу лежащего на боку паровоза Влад заметил, как и обещали, издалека. За ней что-то громоздилось, торчали трубы, какие-то решетки, горбы. Казалось, здесь уже наступил тот самый конец света, которого так долго ждали фантасты. Интересно, как тут паровоз на ровном месте уронить умудрились?

«Вот я вновь посетил…» – пришла в голову строчка не пойми откуда. Привитая филологической родственницей любовь к художественному слову все еще давала о себе знать. Хотя нет. Это пел Илья. Какую-то очень длинную балладу про Питер на стихи, кажется, Бродского. Потом они с Олегом затеяли спор, имеет ли право автор песни брать не весь текст автора стихов, потом снова пели то же, только еще длиннее, и из этого длинного Влад кое-что запомнил. Без мелодии – хотя какая в балладе мелодия – запомнил слова:

Не жилец этих мест, не мертвец, а какой-то посредник… ты кричишь о себе напоследок…

Ему захотелось вдруг заорать это громко – так, чтобы эхо в лесу, чтобы слышали все, кто бы здесь ни был, если бы кто-то здесь вообще был.

Дальше строчка не давалась. Он мысленно махнул рукой и продолжил, откуда помнил:

Сколько лет проживу, сколько дам на стакан лимонада…[109]

Эта бытовка отличалась от предыдущей только решеткой на окне и приваленной к стене куцей поленницей. Километров от поселка тут, положим, не четыре, а семь минимум, но оно и к лучшему. В конторе ему выдали ключи от двери и от оружейного сейфа, документы на одноствольный пятый ИЖ, коробку патронов. Показали в окно сельпо с трогательным названием «Одуванчик».

– Сам посуди, кликуха у нашей свалки Ромашково – как еще магаз называть?

Пожаловались, что положенный сторожу мотороллер давно не на ходу и бензина нет, зато есть велосипед. Дали аванс.

Финну понравилось на новом месте, он спугнул сороку, потом пошел исследовать мир, учуял хомяка, начал рыть нору, чтобы его достать. Недорыл, отвлекся, убежал в лес и принялся там шуршать.

Сумерки сгущались. Влад зажег свет, оглядел подробно внутреннее убранство бытовки, убедился, что все необходимое в наличии, даже воды еще полбака. Покрутил верньер радиоприемника, но там передавали или неинтересные песни, или еще более неинтересное остальное.

Он проснулся, когда уже рассвело, вышел, обоссал лопухи, выпнул гулять разнежившегося волкособа и отправился исследовать свои новые владения.

На туше опрокинутого паровоза сидел Иван и курил, выпуская в небо большие клубы дыма.

– Чё приперся? – лениво поинтересовался Влад, тоже закуривая и привычно морщась.

После питерской наркоты стоило сунуть в рот сигарету, появлялся гадостный привкус. Прежде такой бывал только утром после первой с похмелья. Теперь все время.

– Так. – Иван неопределенно помахал рукой. – Просто в гости заглянул.

– Живым бы ходил.

Иван засмеялся и повернулся к Владу снесенной половиной лица. Поначалу это пугало чуть не до тошноты, но Влад давно привык, так что просто пожал плечами и пошел дальше.

Кладбище было большим, больше любого виденного Владом человеческого. Паровозы живые и мертвые, ржавые вагоны, изъеденные коррозией цистерны, кузова, строительные конструкции, затесавшийся невесть каким образом «кукурузник» с обломанными крыльями, наполовину утонувший в ржавом болоте.

Наступила новая осень. Прошла зима, в которую они с Финном жутко мерзли, но все же не околели.

Влад отрастил бороду и волосы до плеч, справил заматеревшему Финну новый кевларовый ошейник из найденной в рундуке парашютной стропы. В «Одуванчике» к ним привыкли, волкособа подкармливали просрочкой и костями, Владу верили в долг, когда зимой два месяца не присылали зарплату. Охотно делились новостями новой – два года не возраст – страны.

От нечего делать Влад стал помогать по хозяйству местным бабам. Финн на вольном выпасе сдружился с детворой. Цепных собак презрительно игнорировал.

Они почти дожили до нового лета и уже строили планы, когда Влада разбудил рев и лязг. Он подхватился и прямо так, в тельняшке и трениках, взлетел на поваленный тендер.

Вдоль ржавой рельсовой нитки на Ромашково шли танки. Чадя дизельным выхлопом, приплюснутые боевые машины уродовали траками грунтовку и наползали, наползали. Влад отогнал идиотскую мысль сбегать за ружьем, слез, отряхнул перемазанные паровозной сажей и ржавчиной ладони, накинул на плечи форменную тужурку и пошел встречать. Как оказалось, вовремя.

Из-за танковой колонны вынырнул и ну скакать по целине черный коробчатый монстр. До того дня Влад видел «хаммеры» только в видеосалоне – и вот надо же, сподобился.

Обогнав танки, автомобиль лихо подрулил к главному символу Ромашково, и стало понятно, что на фоне паровоза, даже лежачего, внедорожник выглядит мелкокостным, плюгавеньким, как карликовый пинчер рядом с кавказской овчаркой. Двое в кожаных пиджаках, вылезшие из него, тоже не производили впечатления, на которое привыкли рассчитывать.

– Ты сторож? – проорал один из них.

Влад прочитал по губам, кивнул и постучал указательным пальцем по уху. Пока техника не заглушит дизели, ни о каком разговоре не могло быть и речи. Впрочем, кожаный понял это и сам, развернулся и стал ждать.

Поговорить удалось только через десять минут. Колонна замерла, движки один за другим стихли.

– Видал? – Визитер сразу перешел на дружеский тон.

– Да уж. – Влад пытался придумать разумное объяснение ситуации, но воображение отказывало. – У нас война, что ли?

– Не… наоборот. Вот, металлолом привезли.

– А вы не охренели, мужики? Это ж боевая техника. Как я ее со своей берданкой охранять стану?

– А хули ее охранять? – вступил в разговор второй. – Начинки – ноль, ключи зажигания увезем.

Влад хмыкнул, а первый из гостей согнулся пополам и дико заржал:

– Ну Бабай! Ну ты дал! Ключи! Умора, бля! – Он выдохнул, резко успокоился и поднял на Влада глаза. – Ладно, посмеялись. Теперь по делу. Сейчас эти чумазые вылезут, пройдешь с ними по территории, покажешь, где встать, чтоб на опушке не торчали. Они все, что надо, сделают, запрут. Соляры там на дне, стреляющее снято. Коробки и коробки. Они с путча просто на дороге стояли, под Пермью. Прикинь, без охраны, без ни хера… Загадка, как на болты не разобрали. Тут посохраннее будут, пока… – Он не договорил, полез в карман, вынул портмоне и отсчитал Владу полтора десятка стодолларовых купюр. – Вот зарплата типа…

Танки на дороге стояли пыльно и понуро. Им непонятна была идея доживать век на кладбище. Их никто не убил, никто даже не отправил в бой. Их просто бросили и забыли. «Это будет шестой… – подумал Влад. – Только бежать уже некуда. Разве что угнать танк». Самое смешное, он вполне мог это сделать.

* * *

В Скатке было людно и, судя по долетавшим звукам, весело. Вернувшись в город, Влад первым делом направился туда: не к родителям же, в конце концов, идти и не к Сашке. Ключи от Сашкиной квартиры он, что удивительно, не потерял, но после почти двух лет отсутствия туда было бы совсем странно. В Скатку можно – там всем рады. Можно ничего не объяснять. Вот ушел, вот вернулся. И про разбившегося насмерть Илью можно ничего не говорить. Это не совсем честно, но кому какое дело.

Оставалось пройти тридцать шагов. От угла дома напротив было едва ли больше. Влад сделал шаг, другой – и отступил. Волкособ смотрел непонимающе, но истерик не закатывал, уважал право хозяина на идиотизм.

Так вот, пятясь, они покинули двор. Город не спал, несмотря на ночное время, был повсеместно и неприятно оживлен. Влад шагал, не следуя какой-то цели, просто шел и шел, пока не сообразил, что добрался до своего бывшего подвального обиталища. Сейчас там, судя по ржавому висячему замку, никто не жил, да и двор оставлял желать лучшего. Одна расползшаяся далеко за пределы мусорной площадки помойка чего стоила.

Влад решительно оттащил Финна от вонючей кучи и двинулся дальше. Куда – раз уж он здесь – вопрос не стоял. Вдруг совсем повезет и в подземном водохранилище сегодня дежурит Григорий? Волкособ мотылялся на длинном поводке, заново метя территорию.

Они прошли знакомым маршрутом через сквер, миновали дорогу и замерли, причем оба. Двухэтажного дома, скрывавшего вход в подземелье, больше не было. Был пустырь, заваленный грудами битого кирпича, вывороченными обгорелыми бревнами. Забор с колючей проволокой устоял очень местами, если так можно выразиться. Не было пропускного пункта, не было лопоухого солдатика Валеры с вечным насморком – был мертвый загаженный зев, вываливший набок перекошенную губу броневой двери. Соваться вниз было чистым безумием.

«Это седьмой», – машинально отметил Влад, хотя потерял уже всякую надежду, что смерть вспомнит и выполнит свое обещание. Может быть, сейчас, здесь, в смысле там, в темноте, на него кинется черный, без лица и имени человек и без разговоров сунет в печень бутылочной розочкой, заточенным прутом или банальным ножом, который в прошлой жизни стоил сорок копеек в любом хозяйственном магазине.

Влад любил эти ножи за неплохо закаленную, почти пружинную сталь и абсолютно мирный домашний вид. У него и сейчас в рюкзаке есть такой, разве что расколовшуюся ручку пришлось заменить. Фонарь-динамо тоже имеется. И водка.

Пузырь он купил в киоске на последней пересадке с электрички на электричку. Отхлебнул, но не покатило, вот водка и осталась.

Чем дальше, тем чище становились ступени, будто бы смертельное дыхание наружного мира не могло достать под землю. В какой-то момент ему даже показалось, что море внизу сумело пережить катаклизм, что в кабинете, как прежде, широко квасит Григорий, продолжающий оплакивать покойную жену. И действительно, что-то там такое светилось в конце тоннеля. Свет мерцал, колебался, был похож на отблески костра и в итоге оказался именно костром, вокруг которого сидели, передавая по кругу баллон пива, трое парней и девица с прической типа «взрыв на макаронной фабрике».

Влад поздоровался, в ответ грянул взрыв хохота и пьяный писк девицы: «Собачка! Собачка, иди к нам!» Финн, закаленный Скаткой и скитаниями, отреагировал на порыв философски – дал себя погладить и потрепать по ушам.

– А как его зовут, а какая порода? – не унималась девица.

Влад ответил. Разговаривать не хотелось, но ничего внутри и не протестовало. Эти дети подземелья существовали в своем мире, он в своем. Миры не пересекались.

– А чё у него глаза не красные? – спросил один из парней. – Они же в канализации живут…

Связи между канализацией и краснотой глаз Влад не понял, но спрашивать не стал, потянул Финна и пошел от костра.

Море катаклизм не пережило. От него почти ничего не осталось: маслянисто-черная лужа с мокнущей покрышкой у берега, исписанные матом стенки бассейна. Дверь кабинета стояла нараспашку, внутри… ну что там могло быть внутри при таких обстоятельствах… Влад привязал Финна, чтобы не изгваздался, сунувшись следом, и осторожно вошел.

Дверь непонятно куда, на которую он, помнится, обратил внимание еще в первый визит и которую потом не раз пытался открыть, теперь валялась, грубо срезанная автогеном. Фонарь высвечивал тоннель с торчащей арматурой и свисающими проводами. Лет пять назад, да черт с ним, еще два года назад, он бы не удержался и полез исследовать. Теперь было все равно. Влад поводил лучом и хотел уже уходить, когда взгляд упал на знакомый картонный цилиндр. Пенал пневмопочты не был раздавлен ничьей ногой, не покоробился от сырости: бери и хоть сейчас используй.

Влад нагнулся, поднял, обстучал от пыли. Электричества нет, значит послание не отправится, но они и раньше уходили в никуда, так что какая разница. Он не собирался писать письмо, просто захотелось сделать жест. Жаль, что нет привычки носить чего-нибудь на шее или на руках. Сунуть бы в пенал кольцо, фенечку или оберег, но увы. Влад вздохнул, послал пенал в трубу и дернул рычаг. Хлопка отправки, конечно, не последовало.

Вот и все. Можно выпить водки с детьми подземелья или не пить, а поторопиться и уехать до конца на кордонской электричке. Не для очередной встречи со смертью, а просто так. Влада чуть не затошнило от собственного пафоса. Он вернулся, отвязал ругающегося волкособа и ушел с ним в тоннель. Не слишком далеко, просто чтоб говно под ногами не валялось. Вынул водку, остатки дорожного перекуса, плеснул под ноги и чокнулся со стенкой. Ему захотелось увидеть Ирину, и он напрягся, как делал всегда, когда являлся Иван.

И появился Иван.

– Чё приперся? – спародировал он последний разговор.

Влад не ответил, сосредоточился на нужном образе. Но и в этот раз пришла не Ирина, а сначала Григорий, в привычном плаще и с бутылками в карманах. Следом пришла Валентина Игоревна, насмешливо покачала головой. Показались и исчезли две девочки, одна в знакомой откуда-то серебристой куртке, другая в чудовищной зеленой шубе, и еще одна девочка, лет примерно двенадцати, рядом с сильно постаревшим Сашкой.

Водка кончилась.

* * *

Утром он решил первым делом пойти к Сашке, сначала позвонить, а если никого нет, воспользоваться ключами. Но не пригодилось. Дверь была новая, лестничная площадка носила следы только что прокатившегося ремонта. Влад потоптался и собрался было уйти, но заметил на подоконнике пролетом выше книгу в знакомой серой обложке и с торчащими там-сям закладками. Читая даже не по работе, Валентина Игоревна всегда делала так. Влад к закладкам относился бережно, оставлял на тех местах, где были.

Он поднялся, взял в руки последний привет от своего наследства, наугад раскрыл, но читать не стал, пролистал до конца, до строк, которые знал наизусть:

Никто не поддержал мрачного разговора, пришедшегося не совсем кстати: у Роэны хворал мальчик, а Элли, ставшая очень нервной, инстинктивно сторонилась всего драматического.

– Благодарим вас, – любезно сказала Роэна после приличествующего молчания. – Так он умер? Как жаль!

Слегка пошутив еще на тему об «Отвращении», Галеран простился и уехал домой.

– Ведь что-то было, Элли? – сказала Роэна, когда Галеран ушел. – Что-то было… Ты не помнишь?

– Я помню. Ты права. Но я и без того не в духе, а потому – прости, не сумею сказать[110].

* * *

Компания доигрывала пулю, когда вернулась Эльза, брякнула на пол звякнувший пакет и шумно перевела дух.

– Потом доиграете, – велела она. – Давайте, руки в ноги, и шибко.

– Где пожар? – чуть насмешливо спросил один из игроков. – Щас Фиша закроем и потушим. Ты пива принесла?

– Там Илья. – Эльза была настроена решительно. – Я через переход иду, а он аскает, хню какую-то поет, но точно он, без бэ!

– Какой Илья?

– Наш, который в Питере пропал. Я к нему, а он смотрит тупо и не узнаёт. Давайте скорее, может, не ушел еще.

В комнате, привалившись к стене, торчал огромный, обвешанный дорожными торбами оранжевый велосипед с рогатым рулем.

Они успели. Из перехода, дробясь в хор отражений, била гитара. Мелодия была рубленая, почти не было никакой мелодии, речитатив и истерика. Знакомый речитатив и знакомая истерика. Илья часто, много и близко к оригиналу пел Непомнящего. А эту песню чаще, пожалуй, всех:

Немного грустная история, сплошное стебалово, Немного смертей, гораздо больше скандалов, Короче, раз тонула в Волге желтая подводная лодка, Пива и зрелищ – орал третий Рим. Летели чепчики и лифчики, хотя Рим был глухим. Давай на бис! На бис! И так, пока не пошла кровью глотка. Изготовление «винта» [111], домашние условия…

Эльза дернулась к переходу, но Фиш поймал ее за руку и затряс, замотал головой. А она и сама остановилась, поняла, стряхнула руку Фиша и подалась ближе к зеву. Старушка-нищенка с иконой на груди воодушевилась было, закрестилась, но, опознав неформалов, стухла.

…мудило, скорее пишись, твои песни – хиты. Не заметили лишь,

Что эти песенки все – где-то между жизнью и смертью.

Неформалы подпевали не в голос. Слишком просто сфальшивить, перебить песню, переврать послание. Им уже было понятно: другого послания не будет. Ильи не будет.

Через десять лет Эльза и Фиш придут на концерт уже умирающего от рака мозга Александра Непомнящего, но он эту песню петь не стал.

Человек здесь – только собирательный образ. Всего-то и было что гитара и голос. А где это было? В Питере, Москве или в Калуге? А у нас зато шикарный повод для пьянки…[112]

Фиш вынул флейту, но его одернули. И не подпевали уже, ждали. Только Эльза, опережая песню, произнесла беззвучно:

– Мы споем еще не раз на нашей рок-н-ролльной помойке. – Подождала. – Мы споем еще на бис…