И мы поехали на Фестиваль Памяти Репрессий. Вот так, кроме шуток!

Местное гражданское общество проводило его под разными названиями уже лет пятнадцать. Последнее, почти прижившееся и обусловленное местом, было «Лесоповал». От него пришлось отказаться, когда фест стал окончательно превращаться в праздник шансона и адепты блатняка начали наглеть. Если б не полиция, дело закончилось бы дракой, к которой уже всерьез готовились не только буйные анархо-экологи, но и мирная антифа, и гражданско-протестные говоруны, и бритоголовая молодежь неясной принадлежности.

Поговаривали также, что гражданско-общественный хедлайнер Шевчук очень прилюдно послал на хуй шансонного хедлайнера Витю Воркуту, а тот нехорошо высказался про козлов-конъюнктурщиков и «Лесоповал» закрыли на сутки раньше. Организаторы влетели на серьезные деньги, тему подмяла под себя региональная власть и родила новое название, которое «ржунимагу», но они даже не поняли, в чем проблема. Музей репрессий есть? Есть. Ну вот и все.

И мы поехали.

Сначала Скворцов с палаткой, следом Лариса, которой стало в лом без компании и она сосватала меня. А Лиза присоединилась к нам в режиме запрыгивания на подножку уходящего автобуса. Отдышалась и сообщила, что человек восемь наших хиппи там волонтерят, спят в настоящем бараке, тусуются с ролевыми индейцами, установившими на фестивальной поляне аутентичный вигвам, и готовят флешмоб «Give Peace A Chance»[113].

Я про «гив пис» знала, просто не связала одно с другим.

Мы тряслись в переполненном автобусе и потели. Я спросила у Ларисы, что там делает Скворцов. Она пожала плечами: встречается с кем-то, кого в другом месте не застать. Поговорили на отвлеченные темы. Лиза прижималась ко мне горячим боком и молчала. Она всегда так: выдаст груду информации и выключается, впадает в транс, в столбняк. Иногда это удобно, а иногда бесит. На термометре уже с утра было тридцать градусов, сейчас, кажется, еще жарче.

Автобус затормозил перед декоративными воротами, увитыми колючей проволокой. Перед ними торговала проволочными же терновыми венцами с поролоновой подкладкой тучная бабка в настоящей телогрейке. Я искренне поразилась ее выдержке. Вторым человеком с выдержкой был Скворцов. Он выделялся на фоне фестивальной публики уже тем, что был одет. Бóльшая часть остального народа щеголяла в трусах, купальниках и панамах. Среди этого почти голого коловращения то тут, то там мелькали редкие серые пятна футболок и бейсболок с логотипом «ФПР» и той же колючей проволокой.

На Скворцове были его обычная темно-серая рубаха и джинсы, кабы не те же самые, что я видела на нем и осенью, и зимой, и позавчера в восемнадцатой. Он поднялся с бревна, на котором сидел, выдернул нас из толпы, забрал вещи.

– Пойдемте, – сказал он. – Покажу палатку, вещи кинем.

Я заметила, что между ним и Ларисой проскочила недобрая искра, но особого значения не придала. Уж чего-чего, а искрила Лариса регулярно, по поводу и без.

Пока мы шли к палаточному лагерю, Скворцов излагал свое ви`дение оформления фестиваля.

– Эх, деятели! – говорил он. – Поставили бы вышки, часовых, пулеметы, прожекторы. Вохру нарядить. Собачек с контрольно-следовой… Психов выпустить для повышения градуса шоу.

– Не надо про повышение градуса, – простонала Лариса.

– Каких психов? – Я сделала стойку.

– Собачки… – протянула Лиза.

– Натуральных. – Скворцов уловил мою вопросительную интонацию. – Здесь, метров триста от музея, есть одно интересное заведение… для небуйных неизлечимых.

Мне забрезжила какая-то ассоциация из «Отягощенных злом», но какая – я не разобрала. Мозги натурально плавились, а красивый плетеный хайратник от солнца не спасал.

Я так и не переспала со Скворцовым, пока Лариса неделю моталась с Колчимом по лесам, как бы собирая травы. Намерение было, честно, но во мне с какого-то момента включился психолог, и все остальное упало.

– Мы поговорим сегодня? – Локоть оплели пальцы Лизы.

Я кивнула, понимая, что вру.

Палатка Скворцова стояла в дальнем конце лагеря. Рядом ивняк и угадывающаяся за ним река, рядом – обещанный вигвам ролевых индейцев.

– Легко найти. – Скворцов сгрузил поклажу и принялся расстегивать клапан. – На типуху ориентируйтесь, и все.

– Какую типуху?

– Что? А-а-а, понял, сорри. На чум этот… вигвам. У наших панков лет пятнадцать назад был такой же. Они его «типи» называли. Типи – типуха, вот так как-то[114].

– Эй, приве-ет! – От чума (чукотская версия мне понравилась) к нам шел абориген. Приглядевшись, я опознала Мишу со второго курса, недавно присоединившегося к хиппи-теме. –  А вы знаете, что на рок-сцене сейчас Элька будет с группой? Бежим?

И мы побежали, оставив Скворцова на хозяйстве.

Ну что я могу сказать.

Эля играла хорошо. Группа у меня никаких эмоций не вызвала. Я от нечего делать любовалась, как на скошенном заливном лугу на фоне розовеющего неба двое весьма юных готов, мальчик и девочка, играют в бадминтон.

Вечером, кстати, ожидался «Норд-Ост»[115]. Не весь мюзикл, но главные партии. Вроде как даже Иващенко тут.

Выступление закончилось.

Я протолкалась к сцене, поймала Элю, узнала, что она с командой сегодня еще несколько раз работает, мы поболтали, пока я провожала ее до оргкомитета, обнялись, и я пошла просто бродить, стараясь понять, почувствовать место. Моего прапра- не помню кого раскулачивали трижды. Он опять обустраивался, поднимал хозяйство – и по новой. Сгинул в Сибири или дожил свой век спокойно, никто не знает. Еще один предок умер на этапе в тридцать восьмом. Ничего уникального, в нашем кандальном крае почти в каждой семье такие истории. Некоторые еще с петровских времен.

Солнце клонилось, но жара не спадала. Я дошла до палатки, надела купальник и камуфляжные шорты. Ботинки решила оставить, бродить в босоножках по скошенной осоке не рискнула. Вылезая, увидела приближающуюся Лизу, и она тоже увидела меня. Я внутренне подобралась, ожидая разговора, но Лиза молча потащила меня на индейскую территорию.

* * *

Я рванула брезентовый полог и прямо так, через низ, выкатилась наружу, по счастью с той стороны вигвама, которая была обращена к кустам. Извернулась, натягивая шорты, и откинулась головой в прохладную траву. Обе половинки купальника остались внутри. Нет, стоп! Верх должен быть в кармане.

Еще там, наверное, осталась Лиза, но это меня сейчас не колебало. Когда она подтащила меня к типи, лезть туда я точно не собиралась. Если на улице такая парилка, внутри вообще газенваген[116]. Я думала просто заглянуть, но, когда Лиза откинула треугольный полог, оттуда высунулось бородатое лицо с двумя зажатыми между губ дымящимися папиросами. Губы растянулись к ушам, из темноты вынырнули по-обезьяньи длинные руки.

– Паровоз, сестра! – Одна рука подхватила и развернула косяки гильзами наружу, другая схватила меня за затылок и притянула. В рот ударила струя горького конопляного дыма. Я умела паровоз. В тот единственный раз, когда я пробовала траву, мне все объяснили и показали. Я сдержала кашель и в следующий момент была уже в чуме. Здесь царила «флора» – не наша пастеризованная игра-имитация «Флора», а та, настоящая, из романа.

Сначала я почувствовала, что меня стискивают со всех сторон человеческие тела. Но жары и духоты при этом, как ни странно, не ощущала – может, из-за конопли, может, оттого, что здешняя атмосфера была просто за пределами. Гремели тамтамы, в смысле бонги и джамбеи[117], надрывалась в каком-то безумном фламенко гитара. В центре устремлял языки пламени к дыре дымохода костер. Люди изгибались и плавились, то ли под музыку, то ли копируя, повторяя извивы пламени. Сзади кто-то дернул меня за завязки купальника, и, чтобы не потерять, пришлось содрать с шеи бесполезную тряпку. До меня только сейчас дошло, что ни на ком вокруг одежды нет совсем. Мелькнуло лицо Лизы, потом, прямо перед костром – вся она, с маленькой подростковой грудью и бесстыдно выпяченными наружу половыми губами.

Трусов, поскольку они на завязках, как и верх купальника, на мне тоже уже не было, шорты застряли на середине бедер, я даже не заметила, кто и когда успел. Как я содрала их и стиснула в кулаке – только упасть сейчас не хватало! – равно как и подробностей дальнейшего, помнить не хотелось. Ощущение губ, рук, ягодиц, грудей, горячих возбужденных членов слилось, смешалось в пустой белый шум без смысла, без вожделения, без вообще чего-то человеческого. Все растворилось в нем без остатка. Потом я впервые в жизни кончила.

И вот я лежу в прохладной осоке и думаю: нет, никакая это не «флора», это… «хищные вещи», это «дрожка»[118].

Мне не хотелось быть добычей хищных вещей. Мне не понравилось быть «флорой» в этом ее натуральном виде. Мне не было стыдно за то, что я позволила сделать с собой. Хиппи, фрилав, эксперимент, психология, проверить на себе – это нормально. А за кайф (я наконец-то нашла правильное слово в мысленном словарике) стыдно почему-то было. Почему-то только за кайф. Что-то нечестное было в нем. Как-то все должно быть не так.

Со сцены, затихавшей на перерыв, донеслось вдруг: «Комбат-батяня, батяня-комбат!» Я выгнулась дугой и изо всех легких завыла на одной фальшивой, режущей ноте.

Справиться с завязками получилось с четвертой попытки. Я поднялась, пошатнулась и пошла к реке. У индейского обеденного костра сосредоточенная Лариса расписывала растительным орнаментом сидящую топлес Настю. На меня она демонстративно не обратила внимания, а может, и правда не заметила.

Надеяться, что у воды никого не окажется, было глупо. Но ноги, видать, выбрали верную тропинку. Она не нырнула вниз сразу, извернулась и пошла петлять по зеленке все дальше и дальше от звуков фестиваля, выкатившись на пляж только у какой-то укромной излучины. Я содрала шорты, ботинки, протанцевала по мелкой колючей гальке, плюхнулась в воду и тут увидела сидящую в тени ив компанию.

Там были Скворцов и еще пять или шесть человек, обликом и возрастом похожих на Скворцова, рассевшиеся кто на полуутонувших в гальке туристических стульях, кто прямо так. Меня – этакую рыбу без трусов[119] – они не заметили не потому, что не могли. Как раз могли, я видела обращенные в мою сторону глаза, но они смотрели сквозь. Блям! Медленно, как в зависающем видео, поплыла нота настраиваемой гитары. Бля-ам! Рука сидящего спиной ко мне мужика в тельняшке медленно потянулась к водочной бутылке, так же медленно описала наклоненный круг, разливая. Блям!

Этот звук будто включил остальные, но я не могла разобрать ни слова из их буксующей речи. «Ош-шо шулпатель… бэ-йа…» – что-то примерно такое слышалось. Мужики замедленно синхронно выпили, и по кругу пошла банка с солениями. Ярко-красные, как в рекламе, помидоры, интенсивно-зеленые огурцы, желтые патиссоны.

Вода была холоднее, чем мне показалось сначала, но дрожала я не от этого. Включенные налобные фонарики на голове сидящих не казались элементами странной игры. Они вообще не были игрой. Фонарики включили потому, что компании было темно, хотя до окончательного заката оставалось несколько часов.

Блям! У ног рыжего мужика в рыбацком жилете встряхнулась, поднимая голову, большая пегая, а показалось – седая собака. Зевнула, посмотрела на меня мудрыми глазами и улеглась обратно.

Кто-то тронул меня за плечо. Я открыла глаза – надо мною наклонялась Лариса, прижимая к губам палец. По скатам палатки бродили огни прожекторов сцены.

Рядом неподвижно и почти бездыханно спал Скворцов.

* * *

– Надо в одно место, мне рассказали, – сообщила Лариса, когда фестиваль остался позади.

Дорога все круче забирала вверх.

– Ты Лизу не видела?

– Да в палатке она. Спряталась под спальник и притворяется, что дрыхнет. Как думаешь, пока мы ходим, Скворцов ее выебет? Надо его пристраивать, я ведь умру скоро.

– Прекрати, а… – Идти мне не хотелось.

– Не понравилась групповушка?

– Ну-у… – Подмывало назло ей ответить утвердительно, в смысле понравилась, еще как… Про «хищные вещи» я рассказывать не стала.

Еще я с удивлением обнаружила в голосе Ларисы новые, непонятные нотки. Это не была ее обычная ревнивая зависть, ярость и прочее из списка. Это было… Как будто она впервые в жизни чего-то не смогла, сама отступила, уступила первенство… Нет. Не то. Как будто мир, всегда согласный и послушный, вдруг отказался подчиняться, вырвал из рук вожжи. Кстати, прежде она не материлась. Никогда.

Мы поднимались в гору. Я искала правильные слова. Отсюда уже были видны и вся фестивальная поляна, и заведение для небуйных, и петляющая меж лугов и зарослей ивняка лента реки. А впереди возвышался из груды диких камней крест из старых, насквозь пропитанных черным дегтем железнодорожных шпал. Посередине – пустая рамочка, в такую обычно вставляют фотографию или икону. Да, икона – это более вероятно.

– Здесь можно молиться кому угодно. – Лариса была взволнована. – Это ведь должно что-то значить, – сказала она. – А я умру. Уверена.

Я промолчала. Потакать клиенту, находящемуся во власти сверхидеи, – худшее, что может сделать психолог. Не поддерживать подругу… Тут понятно. С дружбой у девочек вообще сложно. Это такая ядовитая смесь любви, ярости, ревности, зависти, злобы и самопожертвования, что ни в сказке сказать…

Я банальности говорю, в смысле думаю. Так вселенная почти вся состоит из банальностей. Но мы же не страдаем от того, что дышим, причесываемся (вот с этим не так однозначно), едим, ходим, чихаем и тому подобное, а ведь этого в жизни куда больше, чем всего, на что мы обращаем внимание.

Но вот крест, вот Лариса перед ним, и это уже не банальность ни в коем случае. Я не вижу, не чувствую сейчас в ней обычного эпатажа, и потащила она меня с собой не из желания покрасоваться. Она пришла со своей потаенной целью. А меня взяла за компанию, как в туалет в школьном лагере. Прости господи за такое сравнение! Она действительно ждет смерти. А то, как мы искрим друг об друга, – смотри выше.

Я отвела глаза и только сейчас обратила внимание на невысокую березу, увешанную разноцветными ленточками. Как-то сразу было понятно, что она настоящая, не часть фестивального декора. Жаль, что у меня нет ленточки, тоже повязать.

Я крещеная, я ношу нательный крестик, я правнучка священника. Только и крови язычников во мне не меньше.

И вот дорога снова ведет вниз. Как много травы. Трава седеет и клонится от выпавшей к ночи росы. У креста мы пробыли долго. Я не знаю, кому и о чем молилась Лариса.

Я молилась не за себя.

* * *

Скворцов по-турецки сидел перед палаткой. Со сцены доносились немелодичные звуки. Организаторы решили порадовать фестиваль ночным концертом в стиле нойз.

– Спит?

– Спит.

– Ты ее…

– Укрыл еще одним спальником. Мне все равно не нужен.

Я залезла в палатку, отползла в свой угол. Закрыла глаза, не спать, а просто отгородиться от мира. От собственных мыслей, если бы они были. От дурацкого фестиваля.

Как же меня заебало… Мысленная матерщина оказалась удивительно к месту… Заебало меня копаться в себе, в других. Искать смыслы. Не находить, выдумывать, играть.

Рядом со мной происходили какие-то шумы, шевеления, звуки поцелуев, тишина. Затем ровное дыхание спящей Ларисы и треск открываемой молнии. Я развернулась, выползла наружу и сразу увидела Скворцова. Он стоял в двух шагах от палатки и задумчиво мочился в траву. Это было так трогательно и интимно, что я засмотрелась, не ощущая никакой неловкости.

Все вдруг встало на свои места. Отстали, отцепились от меня и предательство Яши, и картонное «хорошо» Димы, и Лиза, которая ни в чем не виновата, просто она такая, какая есть.

Осталась Лариса. Теперь я чувствовала себя ее младшей сестрой в паре сиамских близнецов, если бы это было возможно. Когда-нибудь мы тоже разделимся, и будет шрам. Но эту мысль можно подумать завтра или через сто тысяч лет, а сегодня на меня что-то снизошло – не озарение, которое всегда взрыв, фейерверк. Тихое, спокойное просветление буддистов.

Я поняла, что сегодняшнее, точнее, уже вчерашнее… – ну, не знаю, как это правильно назвать, – в общем, то, что случилось в типи, не изгваздало меня, не стало очередным стыдным секретом девочки Кати (их немного, но они есть). Что интересно, вехой, переломом, точкой отсчета – тоже не стало. Веха – это сейчас.

Я смотрела, как иссякает струя, как поворачивается ко мне Скворцов.

– Ты чего не спишь?

– Так. Не засыпается.

– Давай массаж сделаю.

– Давай… Мне раздеться?

Я без стеснения стянула футболку и шорты. Я не думала и не пыталась соблазнить его, отбить у Ларисы. Наверное, не пыталась. Знала: так это не получится.

Скворцов шагнул ближе, развернул меня спиной, провел напряженными большими пальцами от плеч и вдоль позвоночника к ягодицам, потом обратно вверх, нырнул ладонями под мышки, зацепив соски, добрался до ключиц и снова мял, нажимал. Потом уложил меня в траву и стал разминать плечи, спину, бедра и дальше вниз до кончиков пальцев.

На поляну ползли с реки полосы тумана, а я чувствовала только пальцы, что-то нажимающие, разглаживающие, выправляющие. Я улыбалась. И после, засыпая в палатке, продолжала улыбаться.

Я больше не боялась своих снов. Наверное, со мной действительно случилось просветление, оставалось понять, что с ним делать. И что делать со Скворцовым? Что-то ведь я чувствую к нему? Не люблю – точно. Как можно любить парня, который старше тебя на четверть века, или сколько ему сейчас? Но вот это ощущение близости. Оно настоящее. Я уже разбиралась.

* * *

Танки привезли поездом. Сначала они стояли на открытых платформах, потом медленно, кряхтя, сползали по аппарелям вниз, на насыпь, пятились по-рачьи, рассредоточивались вдоль ковыльного кювета. Впереди, рукой подать, нахохлился город.

Экипажи пересмеивались, сплевывали подсолнечную шелуху. По шлемофонам постукивали редкие дождевые капли. Из травы выглянула кошка, обошла кругом передний танк, отряхнулась, посмотрела снисходительно, скакнула снова в траву и исчезла.

И была ночь, и было утро… И утром от окраины пришли старухи. Принесли печеные яйца, молоко, сваренную с укропом картошку: «Ешьте, мальчики, ешьте, война будет – там не накормят».

На третий день солдатиков разобрали по домам ночевать. Кто-то прижился, кто-то уехал.

Оставшиеся еще навещали свои машины, грели движки, смазывали, подкручивали, гоняли радиочастоты, вслушивались: вдруг все-таки приказ. Кто-то приходил с девушкой и сначала показывал, как все устроено, а потом и она показывала в ответ все, что знала, и где там расстегивается.

Танкам было странно. Было скучно, тоскливо, потом страшно. Мальчишки ползали по броне, откручивали на сувениры что получалось открутить.

Танки живут очень медленно и, если не убьют, очень долго. Когда никто не видит, они задирают вверх хоботы пушек и тихо воют что-то небу.

Мы возвращались в город. Я никак не могла понять, при чем тут танки.