И пришел апрель. Первого числа факультет отметил новый праздник – день рождения психодрамы. День дурака, оказывается, имеет к нам, психологам, непосредственное отношение. Дело в том, что 1 апреля в 1921 году папа психодрамы Якоб Морено[102] представил венской публике экспериментальную постановку на злобу дня, где актеры импровизировали и пытались вовлечь в действие зрителей. Постановка, кто бы сомневался, с треском провалилась.
Празднование задумывалось хорошо, весело, но мне было не до того.
Неделю назад я сходила в больницу к Вове. То есть я ходила и раньше, но к нему сначала не пускали, а потом я слегла с простудой.
Вова очень похудел, лежал укрытый до подбородка, смотрел в потолок. Сбоку за окном продолжался дождь со снегом. Я не стала спрашивать, заходила ли Лариса.
– Что врачи? – спросила, хотя слышала уже от других навещавших, что все плохо.
– Жив остался, и то хлеб…
– А шаманы, колдуны, знахари?
– Не верю я в них. Ты, кстати, все еще Лариса?
Я пожимаю плечами.
– Ладно, коляску освою – на свидание позову.
Вова бледно улыбается и закрывает глаза. Я тоже улыбаюсь, а сама продолжаю думать про Ларису. Про то, что она не любит фотографироваться. Я долго не понимала почему и однажды прижала к стенке, точнее, к дверце шкафа. Был вечер, свет такой косой из окна падал красиво. Ну, она и раскололась.
– А вдруг, – говорит, – я сфотографируюсь с кем-то, а он умрет.
«Как мама», – мысленно дорисовала я и отстала.
Вот и про Вову я с ней говорить не буду. Незачем. На факультете про его падение вообще не говорят. То есть говорят, но только в медицинском смысле. Стоило зайти речи о чем-то еще, психологи притворялись даосскими обезьянками: не вижу зла, не слышу и уж подавно не говорю о зле.
Тем более сегодня у Ларисы день рождения. Все приглашены на пляж. Такой вот очередной выплеск оригинальности. Я твердо сказала себе, что, если дождь или холод, не пойду, но погода была на стороне именинницы.
Лариса сидела на выглаженной водой коряге и пила пивной коктейль со вкусом клубники. Я такой пробовала однажды и зареклась. По мне, если уж пиво, так пиво. Лучше горькое. Река билась мелкой волной почти у самых ног и кидала белые блики.
– Ты давно здесь? – спросила я Ларису.
– Давно.
– С днем рождения!
– Ага. – Она отсалютовала бутылкой и сделала глоток. – Воронова не хочет, чтобы я писала про соционику.
– Вот как? – Я постаралась придать голосу сочувствие, но не слишком преуспела.
– Тебе тоже не нравится…
– Не нравится. Обычная салонная дребедень. Именно поэтому там все у всех совпадает. Вот кто я по этим твоим раскладам?
– Пройди тест.
– Нет, я хочу услышать от тебя. Кто?
– Достоевский. Интроверт, этико-интуитивный. Ты скрытная. Чувствуешь, но всегда этика у тебя на первом месте.
– Вообще-то, я холерик, только никто не верит. – Я улыбнулась, пытаясь свести разговор к шутке.
Но Лариса смотрела серьезно.
– Ты что, Вороновой веришь?
– Нет. Воронова псих. И очень не гений… – Я помолчала и добавила – А Юнг… Кое в чем гений, но очень псих.
У Ларисы вдруг стало такое лицо беспомощное. Детское. Точно она выбрала игрушку в магазине, а ей сказали, что это слишком дорого.
– Лариса, не переживай, а? Я глупость сморозила.
Спасло ситуацию то, что начал подтягиваться народ. Оля, Эля, Ася, две подружки из художки – их имен я не помнила. Скворцов объявился с неожиданной стороны и тут же вручил подарок – варган в деревянном долбленом футляре. Лариса пришла в восторг:
– Ты его купил в магазине? Или у старого одноногого пирата в штормовке, который постоянно жует табак?
– Угадала, – кивнул Скворцов, – только у него две ноги, он носит анорак и курит «Мальборо».
И были шашлыки, пиво, подарки, шампанское и снова подарки. Ася с заговорщическим видом вытащила из рюкзака «поляроид». Мы все фотографировались и размахивали карточками, словно самые ранние весенние бабочки. Даже Лариса.
Встречаться с Колчимом Скворцову совершенно не хотелось. Давний сослуживец был из тех людей, которые, однажды оставшись в прошлом, лучше бы там и оставались. Появление их в настоящем нелогично, абсурдно и бесит.
Отдельно настораживала частота значимых встреч. Казалось, это не случайно и имеет смысл. В прикладном тервере[103] подобное принято называть концентрацией событий, заметив ее, надо быть настороже, ибо такое «ж-ж-ж» всегда неспроста. Ну ладно Леха, в Зиму Скворцов поехал своей волей. Но неназванный афганец в поезде, с которым он едва-едва разминулся… Теперь – вот.
Версия один: во всем виноваты сексуально-психологические предпочтения Ларисы, остальное – паранойя. Версия два: ноосферно-мистические сны Кати, разбираться с которыми так или иначе придется. Версия три: Карасев. Хорошо, если Карасев, вот уж с кем Док встретился бы с удовольствием. Но Карасев не зовет. Ни в ближайшую рюмочную, ни туда, к себе. Версия четыре: пора валить. Даже есть куда и есть зачем. Но Лариса… Замкнутый круг какой-то.
Скворцов прошел насквозь надоевший весенний дождь и надавил кнопку домофона. Изнутри даже не спросили кто, просто открыли. В подъезде стояла влажная духота. Или травили трубы, или подсознание подсовывало новую подсказку-предупреждение. Дверь в квартиру тоже была открыта.
– Проветри, а то душно у тебя, – попросил Скворцов, – и давай без танцев вокруг афганского братства.
Посмотрел на хозяина и понял, что угадал. Колчим готовился к его приходу и собирался нарисовать икебану «встреча боевых товарищей».
Так, теперь можно и отпустить немного. Водка-селедка-картошка – пусть. Обязательные тосты – куда ж без них. Проехали.
– Ну вот, можно пить свободно, – сказал Колчим. – За что пьем? За твою Ларису? Или за мою… – Неоконченная фраза повисла в воздухе.
Выпили.
– В наше время тоже были хиппи-не-хиппи, волосатые, одним словом, помнишь?
– Помню.
– А Ташкент?
– Слушай, я же просил без танцев. Скажи лучше, хрен старый, ты чего ради в детские игры полез? Честно, а?
Объяснять, что без него, Скворцова, эти самые игры и не начались бы, не стоило. И Ларису, и ее паству он более-менее просчитал. Выходила песня невинности, она же опыта, но только без участия таких непонятных персонажей. Колчим…
Колчим получил пулю в бедро во время вывода войск и больше не вернулся в ряды. Нынешний Колчим был странен и тревожен. Не в формате «он претендует на мою… моих женщин». Нет, как-то иначе. Скворцов и пришел сюда затем, чтобы разобраться. Он и сам, глядя на молодые компании, нет-нет ловил себя на порыве: «Эй, пиплы, я с вами! Я такой же, как вы!» Ловил и останавливался, потому что на самом деле был не с ними и не такой. Подобное часто происходит у младших подростков. Внезапный порыв, чтобы приняли в такую знакомую и все еще прикольную детскую игру. Особенно если сверстники не видят. «Я тебя вижу! – яростно телепатировал Скворцов. – Следи за собой, бля, будь осторожен!»
Колчим курил, пуская дым в широко, не по-весеннему открытое окно, и молчал. Он тоже прокачивал какие-то мысли, и сейчас грань между пьянкой и схваткой была очень тонкой.
– Мне понравилась их Флора, – сказал он наконец. Пьяные нотки в голосе были чуть завышены. – И потом, они же психологи. Терапия…
Стекло звякнуло о стекло. Разговор, в принципе, закончился, но они еще говорили, пили, выбрасывали из окна завернутые в газету селедочные останки и гасили об дождь чибоны. Это все было естественно, хоть и безобразно, но совсем не сочеталось с мастером чайной церемонии.
Это не путь, думал Скворцов, но тогда где и в чем путь?
Я впряглась в тему хиппи-и-флоры по полной. Сменила стиль одежды, обзавелась фенечками и растаманской косичкой[104]. Наш клуб по интересам уже количественно и качественно устоялся, Лариса устранилась, и я начала переводить тему от «будем хиппи, чтобы понять» в «поймем хиппи, чтобы…». Чтобы что – я пока еще до конца не знала, но много беседовала об этом со Скворцовым.
Дома на стене у меня висело уже три расчерченных пополам ватмана. Я вписывала туда плюсы и минусы. Вопросы и ответы. Идеи и опровержения. В компьютере дожидалась своего часа гора материала. Глаза разбегались. ПТСР, возрастная психология, групповое поведение. Отдельно – деструктивные секты. В общем, долго перечислять.
Стала ходить на квартирники и даже сама провела один. Скворцов раскопал мне реликтовых толкинистов, ныне пробавляющихся страйкболом, лазертагом и историческим фехтованием.
Если и когда удавалось, набирала факты из истории нашей городской «системы», записывала легенды и байки. Даже нашла и отксерила тетрадку с местным апокрифом «Хипповская революция», где упоминался Скворцов. Лиза подмяла под себя тему фенечкоплетения. Эля заведовала косичками.
Практиковал ли кто-то пресловутый фрилав – не знаю, свечки не держала.
В совокупности все мы уже могли деятельно и детально сыграть в неформальскую коммуну, но имелась проблема, с которой не приходилось сталкиваться тем, в кого мы играли. Нам, в отличие от них, остро не хватало границ и несвобод, от которых можно оттолкнуться, чтобы обрести свободу, не хватало дисгармонии, чтобы искать гармонию.
– Вы живете в мире без героев, – обмолвился однажды Скворцов, но пояснять не стал: думай, мол, сама. Помолчал и продолжил: – Дело, правда, не в этом. Понимаешь, любая тусовка, ну почти любая, – это сборище организмов с пониженной способностью к коммуникации. Тусовка дает возможность не думать, не развиваться, не искать пути. Свой-чужой определяется по экстерьеру и ритуалам. Мода всегда меньше идеи… Извини, что-то я митинговать начинаю.
Скворцов, кстати, несколько раз приходил к нам в восемнадцатую, травил байки, иногда пел «песенки старой тусовки», как он сам это называл.
Запомнилась исполненная под Шевчука:
Что такое хиппи? Это готы. Готы – это панки без работы. Панки – это хиппи, Только с запахом, как шпроты, А вообще-то, эму – это страус[105].
В один из таких дней не произошло событие, о котором мы остро жалели. В наш корпус (мы делим его с химиками) забрел самый натуральный эксгибиционист. Забрел и продемонстрировал себя большой перемене на «химическом» этаже. Наш факультет взвыл от зависти. А-а-а! Почему не к нам! Ужо мы бы его изучили!
А я все думала о Скворцове.
Что и как у него с Ларисой? Что и как у Ларисы с Колчимом? Что, как и с кем у меня и не уперлась ли я в хиппи, чтобы не думать об этом? Нет. И это неправда, или же правда, но не вся. Я старалась быть правильной хиппи в мире без войны, потому что боялась засыпать. Я делала что могла.
Он еще накидал мыслей и снова извинялся, что митингует.
Одна мысль была не новая, но я как-то не прикручивала ее к нашей теме. Во`йны, говорил Скворцов, тоже ведь начинают от дефицита идей. Или для их утверждения в мире. Так что все мы в одной лодке.
Другая оказалась неожиданной. Я несколько дней думала: действительно ли модели и ритуалы неформальских сообществ ничем не отличаются, скажем, от ветеранских, а десантники второго августа, если закрыть глаза на символику, ведут себя так же, как протестующие против войны неформалы?
Потом меня накрыло очередным сном.
Уже месяц он начинался одинаково. Не то чтобы я открываю глаза, во сне открыть-закрыть глаза – проблема, просто начинаю видеть тускло освещенное место… комнату… тюремную камеру, не знаю, как называется. Я сижу в темном углу, вжимаюсь спиной и вижу, как кидается плечом в дверь босой мужик, весь в крови и блевотине. Судя по штанам – военный, по возрасту – офицер или прапорщик. Умом я знаю, что в камере воняет остро и кисло. А мужик все бросается, все орет: «Вперед! Вперед! На мины!» И проснуться не получается.
Я не просыпаюсь. Я слышу голос отца: «Ты должен пойти туда, сын мой. Хорошо служи, чтобы принести соседям мир, чтобы они жили как мы». Я-Катя не знаю этот язык. Я-во-сне – знаю. От нашего кишлака до Афганистана меньше десяти километров. Люди оттуда часто ходили к нам в гости. Мы их жалели, подкармливали. Язык у нас один, традиции, обычаи похожи. Приходит странная мысль, что фраза, пафосная и фальшивая по-русски, на нашем языке звучит правильно. «Твои дети будут гордиться тобой», – говорит отец.
На мне новая, не обмятая еще лейтенантская форма.
– Ты мусульманин, дорогой? – спрашивает меня по-русски старик в полосатом халате. За его спиной на обгрызенном листе пластика коряво выведено: «Варенки, кроссовки на липучках, батники, все для русских друзей».
– Мусульманин, падар[106].
– Калиму[107] знаешь?
– Ашхаду алля иляха илля Ллаху ва ашхаду…[108] – говорю я.
– Разве советским людям не запрещено помнить слова Пророка? – спрашивает старик.
– Нет, падар.
Встречаемся со Скворцовым у кладбища. Ларисы третий день нет, собирает первотравье для своего нового чайного увлечения.
– В детстве, – говорит Скворцов, – помогал бабушке носить белье в химчистку. Тогда все так делали. Одежду, постельное, все подряд. Чтобы не перепутать с чужим, бабушка метки вот такие на уголках вышивала. – Он достает из кармана латунный цилиндрик гильзы, а из него – засаленную тряпицу с вышитой зелеными нитками птицей. – Вот, помню зачем-то. – Скворцов улыбается и щурится. – Еще случай забавный, мужики-психиатры рассказывали, тебе интересно будет. Один сумасшедший, чтоб не страдать от одиночества, купил несколько мест на кладбище, заказал надгробия, взятку дал. И годы потом ходил к пустым могилам, цветочки приносил, пока его по другому поводу в дурку не закрыли. Я с ними поржал над психом, а теперь вот думаю: неплохая же терапия.
Я смотрю на него и не знаю, что сказать.
– Пойдем?
– Пошли.
Вопрос, зачем я сейчас иду с ним к нему домой, стараюсь себе не задавать. Он сразу предупреждал: гипноз может вытащить наружу только то, что есть. Откуда оно берется – мозг, скорее всего, не знает. Зачем еще я иду? Могу сказать, что да, вот за этим самым, даже белье комплектное надела. Но я же «Достоевский»! У меня этика на первом месте, как считают соционика и Лариса. А Скворцов – «Робеспьер», то есть нерешительный. Я это по нему сразу заметила. В общем, как пойдет, так и пойдет. Психодрама – это импровизация.