С поезда Лариса зачем-то поперлась в универ. Подмораживало. Колесики чемодана скрипели по свежему снегу. На ступеньках крыльца главного корпуса переминался с ноги на ногу охранник.
После разгона демонстрации в защиту Мессинга вузовских охранников Лариса не любила и сейчас пришпорила себя, чтобы опустить этого негодяя хоть на сигарету. И вот она стоит, пускает дым в черную форменную куртку и злится. Только зря она злится. Ол нид из лав.
– Пис! – говорит Лариса и дерзко вскидывает глаза.
– Чего?
– Хиппи против войны. А переночевать негде. Наши на каникулах. Ключей нет. Аск?
Охранник некоторое время молчит, потом находится:
– И чего же ты хочешь, золотая рыбка?
– Спа-ать… Есть у тебя где-нибудь переночевать? Ты не маньяк? – Она еще что-то несла, не особо задумываясь что, зачем, при чем тут хиппи. – У меня подруга руку сломала. Я две недели на поезде.
Поземка намела возле чемодана приличную снежную дюну.
Потом ее куда-то вели – кажется, в старый геологический, вниз через подвальный переход и еще раз вниз. Странное состояние. Не пила, не слишком устала вроде, а все плыло, расплывалось и покачивалось. Наконец дошли. Охранник отпер дверь, врезанную в стену из мутно-зеленых стеклянных кирпичей, распахнул.
– Вообще-то, сюда не положено. Но до утра – ладно. Там душ есть, если что, – сказал он неловко, – располагайся, в общем, и… Зовут-то тебя как?
– Катя, – сказала Лариса. – И спасибо за воду. Это очень мило с твоей стороны.
Ее уже совсем накрывало отложенной усталостью. Она пихнула в сторону чемодан и ничком обрушилась на постель.
– Ты меня не изнасилуешь? – пробубнила она уже в подушку.
– Не сейчас. А то скучно, ты даже не сможешь кричать и отбиваться.
Он произнес это то ли в шутку, то ли с тоской. Лариса напряглась и расслабилась. Отбиваться она сейчас действительно не смогла бы. Заползла под спальник, выполнявший здесь роль одеяла, и заснула с мыслью, что последняя реплика была очень в духе Скворцова. Интересно, к чему бы это.
Когда мы втроем дошли до турбазы, народ еще спал, только на кухне чем-то гремел Денис. Лариса, то есть новоиспеченная Катя, кинулась к нему в обнимашки и принялась шептать на ухо. Денис вскинул брови домиком и несколько раз кивнул.
За завтраком Лариса, уже успевшая объяснить всем рокировку имен, бодро разглагольствовала о быте и повадках проводников, одаривала направо и налево Есениными, Жуковыми и Достоевскими, щедро пересыпала речь жаргоном хиппи – в общем, вела себя непринужденно.
Вову, попытавшегося было заговорить, жестко, так чтобы все слышали, отшила:
– Ты, кажется, по Ларисе соскучился, вот и вали к ней.
Вова потух.
В нашу психодраму по Флоре она включилась с неожиданным энтузиазмом и спутника своего втянула. Я не сомневалась, что после знакомства с материалами она изберет себя в «нуси» (фанатевшая по всему японскому Эля уже сообщила мне, что это слово означает «учитель»), но удивилась, что меня она прочит в Г. А.[91] Настолько удивилась, что машинально ответила: «Ну какой я вам терапевт? Я самый обыкновенный пациент…»[92] – и заслужила овации.
Психодраму в итоге мы провели очень близко если не к тексту, то к духу. В оппозицию Флора «лицеисты» вовлеклись практически все. Только Денис остался сторонним наблюдателем. Но даже он слегка вздрогнул, когда Лариса выдала финальное:
– Флора не дает ответов, но если ты с Флорой, ты одновременно вся Флора. А за пределами Флоры ты дичь!
Я выскочила наружу охолонуть и обнаружила курящего Колчима. Он каким-то образом умудрился просочиться раньше. Что он курит, я догадалась не сразу: огонек полностью скрывался в кулаке. Мне была знакома эта манера, но я не поняла откуда и просто попросила сигаретку.
– Лариса, – сказала мне Лариса от двери. – Я не знала, что ты куришь. Или ты, как руку сломала, катишься по наклонной? Пойдем договариваться о чайной церемонии… – Ага, это она уже не мне. Потом снова мне: – Представляешь, мастер чайной церемонии работает у нас охранником. Ничего себе, да? Проведем как ритуал деления воды?
– «Вода, гнездо, жизнь». – Я повернулась, чтобы уйти.
– Дождись меня, – попросила Лариса и утащила Колчима в сторону дома дяди Васи.
Я, разумеется, дождалась. Как только новоявленная «Катя» вернулась, я сцапала ее здоровой рукой и утащила на кухню.
– Ну?! – прошипела я.
– А чего такого? – Лариса была сама невозмутимость. – Мне надоело мое имя, оно такое красивое-красивое. А тут твое подвернулось. Колчим меня спросил, я и назвала. Как в психодраме. Ты расстроена? Ты какая-то дерганая. Будто подменили.
Я могла бы сказать то же самое, но промолчала. Я не хотела быть Ларисой. Я сама выбрала себе свое имя. Я не чувствую себя никем другим. И вот теперь по минутной прихоти осталась без него. Без судьбы. Я могу взбунтоваться, запретить, устроить скандал. Но я люблю ее. Все еще люблю.
Утром меня разбудил стук топора. Я выглянула наружу и увидела Ларисиного спутника – имя Колчим не укладывалось в образ, не сливалось с портретом, – сколачивающего из досок какой-то щит. Потом он таскал от скальной осыпи плитняк и выкладывал дорожку к бане, катал снежные шары, ладил островерхую арку с этаким японским акцентом. Тут он заметил меня в окне и махнул рукой.
– Иди помоги утоптать родзи… э-э-э… дорожку.
А я взяла и пошла. Твердо напомнив себе, что я психолог. А он – я уже не сомневалась – как-то привязан к моим афганским глюкам. Вот и будем разбираться, обманула ли меня подруга-интуиция.
– Тут потопчи. – Он ловко, почти не глядя, обтесывал-выглаживал снежный столб арки. – Катя сказала, ты живешь с Доком…
– Чего? – Я аж опешила.
– Скворцовым в смысле. Да я ничего плохого… Я его по Афгану знаю. Просто не виделись давно.
Я подумала, что, если я убью Ларису, это не помешает мне сохранить о ней теплые воспоминания. И не омрачит их. Ведь убила-то за дело. А вот интуиция – молодец!
Я натянула на лицо улыбчивый оскал и ничего не ответила. И вопросов задавать тоже не стала. Потом как-нибудь, когда градус кровожадности выйдет из красной зоны.
Днем я минут двадцать целовалась с Лизой и все это время пыталась представить, как живу со Скворцовым. Лиза, к счастью, мыслей моих не прочитала. Глаза у нее были совсем улетевшие.
Эля ходила и демонстративно дрожала:
– О, я бедное чайное дерево. Чую, обдерут меня. Обдерут как липку.
Остальной лагерь предвкушал церемонию, даже дядя Вася обещал прийти.
Сержант кинул под стену разгрузку и длинно, затейливо выругался. Бо`льшая часть крыши дувала обвалилась при обстреле, так что на тень рассчитывать нечего. И трупами от завала несло. Но уж больно место удобное во всех смыслах. Даже очаг в сохранившемся углу. И чайник. Не местная хитровыгнутая хуевина, а наш, столовский.
– Горяченького попьем, парни! – возбужденно потирает руки Сява.
Молодой, сука. Когда вчера напоролись на духов, обосрался – из-под трака не выковырять, зато сейчас храбрый, бля.
– Хлебало заткни!
– А правда, мужики, чайку бы…
– Вода где?
– Зырьте, есть вода! Таблеток накидаем, а трава у этих точно загашена, ща будет все. В первый раз, что ли?..
Парни смотрят на сержанта. Тут все четко. Сейчас главное – под руку ему не вякнуть. Но вот сержант разрешающе машет:
– Узкоглазые, бля!
– Чё – узкоглазые? – вскидывается Тимошенко, сибиряк и, поди ж ты, большой ненавистник всех и всяческих «узкоглазых».
– В очо! У китаёз штука такая есть, – добродушно поясняет сержант, – чайная церемония. И у япошек. В «Клубе путешественников» показывали. Так что давайте, херачьте.
Оттуда, из этого дувала, Колчим вынес пиалу в простой зеленой глазури. Прикольным ему показалось, что цвет у чашки под военную форму. Сейчас скажи кому, что чашка прошла с ним весь Афган и двадцать лет после, – не поверят. Чашки столько не живут.
Тогда же он начал разузнавать все о чае. Копил, записывал, запоминал. Иногда ему казалось, что это уже бзик, а не хобби, но не рассказывать же о таком мозгоправу. Даже когда уже не сомневался, что бзик. Нёбо упорно отказывалось ощущать разницу даже между банальным грузинским байховым из детства и каким-нибудь суперэлитным «Панда Данг». Впрочем, нечувствительность эту он с лихвой компенсировал скрупулезным соблюдением ритуала и атрибутов и очень нервничал, когда соблюсти не выходило.
Нынче же выходило как-то необычайно гладко. Психологи, воодушевленные Денисом, воспринявшим чайную идею на ура, из снега и подручных материалов быстро и весело соорудили почти настоящий сад «тянива». Баня отлично соответствовала принципу «ваби»[93], там даже настоящий двухведерный самовар имелся на шишках и дровах. Остальное у него было с собой. Немного тревожило, что Катя упорно называла чайную церемонию водной. Как-то у нее это было связано с хиппи. Ничего, перебесится.
Он ловко переливал кипяток из одной стеклянной колбы в другую и рассказывал о судьбе выдающегося мастера Сэн-но Рикю и его стремлении показать не явную, яркую, бросающуюся в глаза, а скрытую красоту, таящуюся в простых вещах, неярких красках и тихих звуках. Судьба Сэн-но сложилась трагически. Его сюзерен Тоетоми Хидэеси предпочитал пышные богатые приемы и драгоценную чайную утварь. В результате мастер был вынужден по приказу повелителя совершить сеппуку.
Наконец кипяток остыл достаточно, и Колчим влил первую порцию в чайник, продолжая размеренно говорить:
– Этот чай Гекуро, то есть «жемчужная капля», собран прошлой весной в провинции Киото. Перед сбором кусты на три недели укрывали от солнца.
Он слил чайник на решетку пола и наполнил снова. На свет появилась неглубокая широкая чаша, скорее не японского, а ближневосточного облика. Зеленая эмаль внешней поверхности была исчерчена сеткой трещин-морщин, как на вазах гончара Йо в фильме «Плачущий убийца».
Колчим наливал чай на самое дно и с поклоном передавал, ополаскивал кипятком, наливал и передавал следующему. Все это было крайне натуралистично и одновременно театрально.
«А где-то там в пустой квартире сидит Скворцов», – думала я. Курит, заваривает пакетик дрянного «Липтона». Плевать ему и на церемонии, и на изысканные вкусы. Мы это выяснили, когда он отходил от пожара в «Скатке», а я дежурила рядом.
После того первого раза Лариса уже без стеснения припахала меня в качестве сиделки. Мне опять казалось, что дело не в ее страхе. Просто она никак не оставит идею засунуть меня Скворцову в койку. Но вслух это не обсуждалось.
Мы болтали, в частности, как можно пить чай из пакетиков, про Яшу, мои афганские сны, обсуждали смешные и поучительные истории из его и моей жизни. Вдруг в один момент он вскинулся, подобрался.
– Ну-ка, ну-ка, – говорит, – с этого места поподробнее.
– А?
– Ты вообще в курсе, что чуть не попала в секту?
Я покачала головой. Вроде все обычно было. Бард-лагерь, лето. Народу не очень много, зато все свои. Нам, в смысле мне, очень понравился новый вожатый, молодой, симпатичный. Рассказывал про ножевой бой, про ролевое движение. Как-то так получилось, что особо он выделял меня и Асю, гулял с нами по лесу.
– Вот, – говорил, – видишь поляну… Найди место на ней, куда тебе захочется встать, продумай, как пойдешь, представь себе это, закрой глаза и иди. Ну, что чувствуешь?
Когда я пошла, у меня закружилась голова. Я села в траву, потом легла, раскинув руки.
– Вот, – (теперь, по прошествии лет, меня бесила эта его манера начинать предложения с вводного слова), – полежи, почувствуй. Ты нашла настоящее место силы. Это талант. Ты очень восприимчива к таким вещам.
Все было хорошо, и вдруг в середине смены вожатый уехал и не вернулся. Мы устроили коллективную истерику, но бесполезно. Нам объяснили, что у Юрия Романовича неотложные дела. А в городе он встречал нас у автобуса.
Обменялись телефонами. Несколько раз встречались в театральном сквере и у городского фонтана. Он рассказывал нам про тайный код, зашифрованный Гербертом в «Дюне». Учил бороться с одержанием[94]. Я восхитилась, сообщила, что читала про одержание у Стругацких[95], но Юрий Романович, кажется, не это имел в виду.
Еще он говорил, что впадал («Я научу, если хотите», – а мы, разумеется, хотели) в такой особенный сон и видел настоящих Адама и Еву. Вы не представляете, какие они были огромные!
Ночью после этого разговора я долго не могла уснуть. Все думала, думала, думала: а вдруг правда? А вдруг все, что он говорил, действительно так и есть на самом деле?
Было еще про ролевку[96] в Подмосковье. Он шел через лес и вдруг увидел странную фигуру, похожую на контур человека, парившую в нескольких метрах над землей.
В августе пригласил нас на день рождения.
И вдруг снова пропал. Телефон не отвечает. Вообще нет такого абонента. Глухо.
– Ай да… – Скворцов прикусил зубами сигаретный фильтр. – Юрий, сука, Романович… Ай да пидарас неприятный!
Я молча ждала. Привыкла уже: если Скворцов начал чего-то объяснять, обязательно объяснит до конца, даже если собеседник будет отбиваться или отстреливаться.
– Тебе про КВД – курсы выживания души[97] – слышать не приходилось? Была тут такая хуйня, «Аум синрикё»[98] доморощенное. – Скворцов дождался, пока я отрицательно покачаю головой. – Их разогнали, кой-кого посадили даже… Короче, этот самый Юрий, крысеныш мелкий, вывернулся. Да ни в чем серьезном он замешан и не был. Отпинали жопу и отпустили. А потом… Видишь ли, большинство таких уродов уродами становятся оттого, что им бабы не дают. С детства. Неуверенность в себе, комплексы. Ну, ты психолог, понимаешь. И они начинают всякие способы изобретать. Мистика-хуистика – штука в этом смысле почти безотказная. Ваше счастье, что ему больше хотелось вас выебать, чем приобщить. И второе счастье, что повелись сразу. Не успел мозги поломать. Пять лет назад, говоришь? Да, вроде бы тогда их окончательно и прижали. Ты как, кстати, к гипнозу относишься…
Чайная церемония подходила к концу. Свечи и сандаловые палочки догорали. А я вдруг отчетливо поняла, что именно мне не нравится в Денисе. И еще: что если Лариса продолжит подкладывать меня под Скворцова, я, блин, подложусь и не буду испытывать никаких угрызений.
Лариса-Катя стояла у маленького зеркала и драла волосы щеткой.
– Мне обалденно понравилась чайная церемония! – говорила она. – Я как в космосе. И так голову прочистила.
Эля подбрасывала сплетенную Лизой мандалу и смотрела, как она планирует обратно в руки. Я листала «Отягощенных». Мне нужна была цитата, но я не помнила, где она. А, вот, нашла: «И тогда оказалось, что Г. А. облачен в старинный, времен афганской войны, бронежилет». Это была важная нитка, но я не знала, куда она ведет. Почему-то мне казалось, что Г. А., до того как стать учителем, тоже успел побывать в Афганистане. Как Скворцов, отец, Колчим этот.
– В Америке многие ветераны Вьетнама уходили в хиппи, – Лариса закончила прихорашиваться, – Скворцов уже есть, этого приобщим. Будем вместе против войны.
– И побеги дасьта, – добавила Эля серьезно.
– Только ты скажи уже ему, что Лариса – это ты, пока все совсем не запуталось, – посоветовала я.
– Зачем? Пусть так остается. Мне нравится. Я чувствую новые силы. Мне ж не замуж за него выходить. Кстати, по соционике он Штирлиц. Я, конечно, еще не специалист, но я уверена. Похож, правда?
Снаружи на крыльце Оля пела «Серебряную свадьбу»:
Я стою на своем, я ношу под бельем Пуленепробиваемую нежность.
Я так не люблю тебя, Я так не люблю тебя, Я так не люблю тебя, Я люблю тебя как-то не так…[99]
Мне пришла в голову другая песня о любви и нелюбви. Год назад я отловила ее в новом фильме Соловьева. А сейчас подсознание так отреагировало на Ларисиного «Штирлица», на жизненные и душевные обстоятельства.
На четвертом месяце радистка Кэт… Хочется какой-то связи – связи нет… Медленно плывут по небу «юнкерса»… Шифр не тот. И жизнь не та.
Фрау, я не настоящий Штирлиц, Фрау, я не настоящий…[100]
Н-да…
Лариса весь день крутилась вокруг Колчима, рассказывая ему про «систему» и как она будет его приобщать:
– Фрилав тебе понравится! Ты же помнишь, что обещал меня изнасиловать?
Следом тенью бродил Вова. В один момент ему удалось выцепить Ларису на разговор, но она зашипела и вырвалась.
Я гуляла по округе, стараясь пройти все тропинки, которые мы натоптали за неделю. Мысли блуждали не менее причудливо. Итак, я наконец-то съездила в психологический лагерь, провела психодраму, примерно поняла, о чем буду писать диплом, нашла под это трех «мышек», а через них (ну, кроме отца) найду еще. Целовалась, и даже чуть-чуть больше чем целовалась, с Лизой, хотя сексуально меня привлекают Скворцов и дядя Вася. Это немного странно, но, коль скоро я хиппи, мне можно и можно не разбираться. Что еще? Практически не снился Афган, если не считать эпизод про мать убитого солдата.
Я остановилась, осознав, что уже некоторое время напряженно вглядываюсь в лес за рекой. Там кто-то невидимый за деревьями ловил на зеркальце солнечный луч. Отпускал и снова ловил. Поклясться готова, это была азбука Морзе. Я немного посмотрела, жалея, что не умею читать точки-тире, и отвела взгляд. Прямо передо мной из снега торчал пенал пневмопочты. Пустой. Я спрятала его под пуховик и решила ничего не говорить Ларисе. Зачем? Ведь Лариса – это я.
Где-то за час до заката, когда небо стало желтым, а тени сиреневыми, Денис стал зазывать всех прощаться со скалами. Колчим зацепился языками с дядей Васей и махнул рукой: без меня, мол. Вообще, отказались многие. Холодно, лень, Лиза высоты боится.
Интересно, должно быть, мы выглядим с самолета – карабкающиеся в гору крошечные человечки. Бледно-рыжий диск солнца катится за камень Расписной.
– Денис, а тут можно спуститься? – спрашивает Оля.
– Сейчас. – Денис садится на хобу и отважно отталкивается ногами.
Шорох, шорох, шорох.
– Можно! – раздается снизу. Эхо добросовестно ксерокопирует крик.
Мне не хочется к реке. Здесь хорошо, а подниматься снова, да еще и в сумерках, я не рискну.
– Я поняла. – Ко мне подходит Эля. На буксире у нее кто-то – тогда не посмотрела, а теперь не помню – из парней. Она тоже не хочет вниз, вот и придумала себе якорь. – Я, кажется, все поняла про Флору, про нас. Это как десять минут чужой музыки, нам на психологии искусства рассказывали. Это многое меняет!
Слышу Вовин голос: «Ты это нарочно оттолкнуть пытаешься, да?» И Ларисин: «А ты залезь на гору, подумай!»
Закат. Внизу под нами крыши турбазы, чайной бани, дома дяди Васи. Радостный свист катящейся с горы ватрушки.
И тишина вдруг. Совсем тишина. Я вижу белое лицо Ларисы, вижу, что она срывается и бежит и катится почти кубарем по крутой тропе. Следом Эля и медленная, неуклюжая со своей сломанной рукой я.
Вова лежит лицом вверх и по-рыбьи открывает рот. С ним же ничего не случилось, тут же снег! Эта мысль опережает, пытается спрятать, отменить другую, страшную.
– Я подумал, что смогу ее победить, – говорит он и глупо улыбается.
Я знаю, что это шок. Если сейчас кто-нибудь кинется его тормошить или поднимать, придется драться.
– Кого? – орет Лариса. – Кого победить?
– Скалу.
– Что тут у вас? – интересуется издали все еще радостный Денис.
Дальше как в тумане. Толпа, суета. Низкий, странный звук. Это я рычу на кого-то неловкого, пока парни подкапывают снег, чтобы подсунуть носилки.
– Так не должно быть, – шепчет Лариса, – это я должна была, я…
В сумерках у Вовы очень бледное лицо. Крови нет, но это совсем ничего не значит. Я медсестра. Я знаю.
Через час Вову забрала «скорая».
В большой комнате турбазы собрались все. Спасибо, свечи зажигать не стали. Денис говорит что-то ну просто очень проникновенным голосом. А, нет, это не он. Он, конечно же, уехал со «скорой». Я бочком, бочком, но очень быстро, иначе кинусь на кого-нибудь, проскальзываю на кухню и вижу Ларису:
– Ты как?
– Нормально. Считаю. Сколько столбов, сколько елок видно в окно. Думала посчитать ветки, и тут ты пришла.
– К людям не хочешь?
– Нет, – она тихо рассмеялась, – не хочу. Не поймут.
Утром я обнаружила, что Ларисы нет. Сначала мне это приснилось, а оказалось, правда. По турбазе бледными тенями бродили психологи. У двери громоздились собранные рюкзаки.
– Эй, – спросил Колчим. – Где Катя?
Я открыла рот, сказать, что Катя – это я, но сил не было.
– Я не знаю. Думаю, придет.
Когда подвалил автобус, на сей раз обычный пазик, Лариса так и не появилась.
– Ее нигде нет, – сказала я. – Пойду искать. Автобус ведь подождет?
Водитель отрицательно качает головой: у него еще один рейс.
– Поезжайте, – сказал Колчим. – Я найду. На электричке уедем.
– Если…
– Без «если»!
– Я тоже останусь, – говорю я. – Вещи только увезите.
Колчим и дядя Вася оседлали мотособаку и укатили смотреть вдоль русла. Я поплотнее запахнула пуховик, не оглядываясь, пошла в сторону горы и в итоге угадала.
Лариса стояла наверху, далеко, так что снизу не разглядеть, прижимаясь спиной к корявой горной сосне. Вся одежда была в снегу. Увидев меня, она молча отлепилась, схватила за руку и потащила. Мы пересекли вершину и вышли к обрыву за излучиной. Взглянув вниз, я сразу все поняла.
Несколько лет назад у нас в городе появился актуальный художник по фамилии Лежнев. Он всюду рисовал одно и то же – схематическое грустное лицо с большими выразительными глазами[101]. Самое большое вытоптал на льду заводского пруда. Лариса повторила рисунок, добавив только один элемент. Из левого глаза скорбящего лика катилась черная тропинка-слеза.
В электричке мы трое так и не нашли, что сказать друг другу.