Сергей Михайлович Прокудин-Горский[86] не был изобретателем цветной фотографии, самая-самая первая появилась почти на сорок лет раньше. Но именно он еще в начале ХХ века сделал множество цветных снимков тогдашней России, фотографировал Льва Толстого и прочая, прочая… Летом 1909 года он стоял на том месте, где позже выстроят наш дом, со своим аппаратом, чтобы запечатлеть церковь Марии Магдалины. День был жаркий, цвели липы.
Я узнала об этом случайно, листая от нечего делать брошюры РЖД. Железнодорожники, оказывается, гордились Горским как «своим человеком», поскольку он почти пять лет колесил по империи в специально оборудованном вагоне и фотографировал, фотографировал, фотографировал. И вот на одной из иллюстраций я увидела что-то знакомое. Пригляделась – да, точно. Достаточно мысленно дорисовать снесенные советской властью купола и колокольню да развидеть современный желтовато-серый окрас.
Еще мне понравилась фотография 1912 года «Хижина поселенца Артемия по прозвищу Кота, прожившего на этом месте более 40 лет» и три девицы на фоне избы в народных (это если смотреть сейчас, а тогда – просто праздничных) сарафанах с тарелками свежих ягод на вытянутых руках. Одна из девиц была похожа на Ларису.
Я воровато огляделась и сунула брошюру в свой пакет.
К утру у меня поднялась температура. Не до бреда с галлюцинациями, но достаточно. Хорошо, что мама примчалась встречать меня на вокзал.
Про водевиль с визитом отца и эскападами Ларисы я слушала вполуха. Хотелось заползти под одеяло и вырубиться. Рука под гипсом чесалась безумно.
Мама заваривала чай с малиной и рассказывала:
– Он хочет оставить тебе денег. Правда, если все сложится.
– Он придет?
– Не сказал. В Москву уехал. Говорит, надо.
Малина в чае пахла летом. Таким, как на фотографии Прокудина-Горского. Жарким, немного пыльным и довоенным. Последнее определение заставило меня дернуться. Руку проткнуло шильцем боли.
– Хочешь поесть?
– Нет. Совсем не хочется.
Во сне мне приснился соловей. Снилось, что я сплю, а он заливается под окном, а я же понимаю, что зима, что быть этого не может, вскакиваю и бегу на улицу, один лестничный пролет, другой, третий, а они все не кончаются и не кончаются. Следом пытался присниться Яша, но я решительно отказала ему от дома.
Утром с неизвестного имейла пришло письмо от Ларисы. Она сообщала, что уехала еще раз с психвагоном вместо заболевшей Насти, но виноват Скворцов, потому что увез ключи от квартиры и ей негде жить. Еще она писала, что Денис проводит собрание по психологическому лагерю сегодня в шесть. Сходи, если сможешь. Должно быть интересно. ПыСы: Дядя Вася Суворов, директор базы, оказывается, олдовый хиппи. Его полстраны знает. Так что ты поезжай, а я с поезда сразу к вам.
Это значит, она все уже за меня решила. Поезжай, Катя. А я, между прочим, не хочу. Не нравится мне Денис, не верю я ему. Но делать нечего. Я вздохнула и стала собираться. Хорошо, что рука ниже локтя сломана, с раскорякой бы я точно не справилась. И прощай наши хиппи. Ларисе уже все равно, а я так не умею. Начали, так надо до конца довести. А Дениса можно и перетерпеть.
Первой, кого я увидела в нашей восемнадцатой, была Эля.
– Эй, а ты чего здесь? – спросила я.
– Я тут завелась, – ответила Эля. – Ого, где такие руки сломанные дают? Больно?
– В поезде дают.
На вопрос про «больно» отвечать не стала. Я и сама не понимала, больно или нет. Вот если бы меня спросили про «чешется», тут бы я порассказала. Но никто, конечно, не спросил. Вова поднял голову от ноутбука, убедился, что я не Лариса, и нырнул обратно, Оля уже подкрадывалась к моей руке, вооружившись маркерами. Чем занимались остальные… а фиг его знает, не обратила внимания. Зато не без удовольствия отметила, что у многих на запястьях нитяные и бисерные фенечки. В дверь заглянула Лиза с традиционным: «А Дениса еще нет?» Общий хохот был ей ответом. Денис, как обычно, появился еще через пять минут.
– О! Как вас много! – удивился он. – Я сейчас!
– Денис! – крикнула Оля. – Не уходи! Мне на репетицию через два часа!
– Одну минутку…
И не соврал ведь, действительно вернулся быстро и с порога заявил, что лагерь будет посвящен легенде о Парцифале.
– Э-э-э, а как же хиппи? – возмутилась я.
– Хиппи, – Денис даже не запнулся, – мы привяжем. Они же влились в ролевое движение, вот мы и отработаем миф. Про самих хиппи мифов еще не придумали.
Он говорил, улыбался, растягивал слова. Мне казалось это наигранным: вот я такой препод, со всеми на «ты», отчество где-то потерял, можешь поговорить со мной о чем хочешь… А вот не хочу. Не расскажу ничего, не дам копаться в моей памяти. Не спрошу, что означают мои сны. Откуда чувство, что я убивала людей, а люди пытались убить меня? Зачем вокруг – давно закончившаяся война? Реальность где? Я очнулась. И включилась в обсуждение.
– А имя можно только из мифа? – на ухо спросила меня Эля.
– Желательно, но можешь брать какое хочешь.
– То есть я могу назваться табуреткой? Круто!
Через три дня мы уехали. Денис раздобыл где-то шикарный туристический автобус. Внутри было тепло, но я все равно мерзла. Может, из-за руки, может, просто. Зачем я поехала? Ларисы нет, Денису не доверяю. Разве что Эля и Лиза, мое перемирие с которой из временного незаметно стало постоянным.
– Смотри, что читаю. – Эля продемонстрировала книгу с большеглазым юношей в терновом венце на обложке.
Книгу я узнала. Ее еще осенью добыл в «Букинисте» Скворцов, заявив, что это почти что библия хиппи. Правда, перевод не тот. В правильном название должно быть «Чужак в чужой стране». Хайнлайн Роберт Энсонович. Я книгу прочитала, и мне она не слишком понравилась. Лариса начала и бросила. Еще до одной рекомендованной тем же Скворцовым по тому же поводу книги руки пока не дошли. Хотя ее даже покупать не надо. Дома есть. Вот вернусь и прочитаю. Киплинг мне нравится. Особенно «Сталки и компания»[87], Стругацкие из-за нее своего сталкера придумали. Еще стихи и «Книга джунглей», конечно. А вот роман «Ким» не читала, так что придется работать с тем, что есть.
Мы немного поговорили с Элей о Хайнлайне, который ее увлек, потом незаметно переехали на Стругацких, которых она не читала, потом приехали.
Турбаза стояла посреди широкой речной долины. С одной стороны река и скалы, поросшие поверху щеткой леса. С другой – просто горы. Место выглядело необитаемым островом, но, по правде, все не так страшно, просто поселка не видно за поворотом.
И тут меня осенила мысль. Хотя нет. Осенением это не было. Я оглядела снег, горы, небо и вдруг поняла, что летом здесь уместно смотрелась бы «флора» Стругацких. Удивилась еще, как не додумалась до «флоры» раньше. Наверное, оттого, что привычно следовала за Ларисой, абсолютно чуждой литературных подсказок и параллелей, а оставшись одна…
Вот так-то, Денис! Есть у меня основа для психодрамы. Точнее, будет. И как расстановку сделать, я тоже знаю. Только мне нужны «Отягощенные злом»[88], и их привезет Лариса.
Пока перегружали вещи из автобуса и занимались прочей суетой, я поймала за рукав Дениса и объяснила ему про «Флору».
– Хорошо, попробуй, – сказал Денис.
Ночью мне хотелось спать, но куда там. В любом лагере главный треп начинается после отбоя. Обычное дело.
– Я придумала себе имя, – сказала Эля шепотом. – Я буду чайным деревом. Сначала маленьким ростком, буду дружить с гусеницами, потом стану расти, расти и вырасту. – Она попробовала развести руки в спальнике, но у нее не получилось.
– Будешь, – ответила я. – Только потом. Пока ты куколка чайного дерева. – Я мысленно посмотрела на нас – «колонию» разноцветных спальников. – Все мы куколки.
Сон пришел как обморок.
Я долго одеваюсь и причесываюсь. Все должно быть правильно. Духи почти кончились, но еще можно растянуть. Хорошие духи, «Дзинтарс». Сейчас не достать, наверное. Последний взгляд в зеркало, и выхожу. На улице солнечно, ветрено. Дворник метет сухую пыль. Я улыбаюсь.
Я переехала сюда, чтобы быть ближе к сыну. Всего две станции на метро и три остановки на автобусе. Он ничего не знает. Доброе утро! Это я пришла! Прости, что не ночевала. Холодно тебе? Ой, смотри, подснежники прижились, зацветут, красиво будет. Жаль, одеяло нельзя.
Перехватывает дыхание. Птицы срываются с ветвей. В военной форме он кажется еще выше. А похудел-то как. Он смеется: это не я похудел, просто на таких, как я, не шьет никто. Потом его привезли обратно в железном ящике из трудного слова «Афганистан». Как в домике. Маленьким он любил так прятаться. Сделал себе штаб в коробке из-под телевизора. Вот сейчас он выберется, а я тут. Я все время буду, буду сидеть и ждать.
Хорошо, что никто не видел, в каком ужасе я проснулась. Начинался рассвет. Болела рука.
Олдовый хиппи дядя Вася выглядел так, как должен выглядеть олдовый хиппи, точнее, как олдовый байкер из голливудского фильма. Невысокий, плотный, седые вьющиеся волосы в хвост, седая борода лопатой.
Он зашел с мороза, кинул на лавку рукавицы, обстучал валенки.
– Ну что, не мерзнете тут?
Мы не очень уверенно ответили, что не мерзнем.
Он спросил, где начальство, но уже и сам услышал доносящийся с кухни голос Дениса, устраивавшего обычное представление с ковшиком.
– Сейчас ты мне все расскажешь! – говорил Денис, обращаясь к ковшику.
– Нет! Не надо! Не надо! – отвечал ковшик.
– Если ты не скажешь, я тебя кину в кипяток!
– Не надо кипяток! Я обварюсь! Я умру!
– Получи, презренный!
Плеск. Общий смех. Пахнет едой. Олдовый хиппи улыбается в бороду.
– У вас, случайно, нет книжки «Отягощенные злом, или Сорок лет спустя»? – спрашиваю я.
Просто так спросила.
– Случайно есть, – отвечает он. – Я потом принесу, или сама заходи.
– А мне вот жалко, – говорит Эля.
– Кого?
– Ковшик. Он так боялся. Так плакал.
«Мне тоже», – подумала я и стала одеваться. Интересно, как живут олдовые хиппи в естественной среде.
Я сразу нашла нужное место.
«Он говорил о Флоре. Он говорил об особенном мире, где никто никому не мешает, где мир, в смысле Вселенная, сливается с миром в смысле покоя и дружбы. Где нет принуждения и никто ничем никому не обязан. Где никто никогда ни в чем не обвиняет». Здорово же! Почему наши сначала так загорелись, а теперь все разваливается?
Поймала Вову. Он подумал и сказал, что цели нету. Идеи. Вот Денис расписывает миф – все понятно. Вчера, помнишь?..
Я помнила, хотя и не сначала, засиделась у дяди Васи, заболталась о Стругацких. Перебрали все, от поисков Варечки до старика Витицкого, через Румату Эсторского, и пусть никто не уйдет обиженным[89]. Вот время и пролетело.
Когда я вернулась на турбазу, там уже началось. Окна зашторены, свечи, Денис вещает проникновенно:
– …разбились на пары. Женщина и мужчина. Не смотрите на своего партнера. Ложитесь рядом. Можно соприкасаться только лодыжками и запястьями. Прикосновение длится. Прислушайтесь к себе. Чего вам хочется? Обнять человека? Прижаться к нему? Почувствовать его кожу? Поцеловать? Но вы не можете: между вами преграда из долга. Представьте. У вас есть только эти маленькие касания.
«Я Флора! У меня есть…» Я не успела додумать, заметила резкое движение. Это Лиза вскочила и выбежала, хлопнув дверью. Пламя свечей взметнулось, половина огоньков погасла, закрутившись серыми нитками. Господи! Какой, на фиг, Парцифаль! Я обвела взглядом оставшихся. Ни с кем из парней лечь мне совсем не захотелось. Вот с дядей Васей я бы легла, и не только лодыжками, не важно, что он старик. Я рассмеялась неслышно. Представила, какими дикими могут казаться наши психологические игрища людям со стороны.
– А хиппи?
Я не сразу поняла, что Вова меня о чем-то спрашивает. Видимо, о том, почему я его не слушаю. А я действительно не слушала, я крутила в уме Флору:
«Ты приходишь в этот мир, и мир обнимает тебя. Он обнимает тебя и принимает тебя таким, какой ты есть. Если у тебя болит, Флора отберет у тебя эту боль. Если ты счастлив, Флора с благодарностью примет от тебя твое счастье».
Я кивнула и сказала Вове спасибо. Или не сказала. Не помню.
В голове опять сумятица. Поймем ли мы? Сыграем ли? Куда мы придем? Стоп! Как говорил великий, допустим, Фрейд, начни с себя. Понимаю ли я? Готова ли я? Пойти, что ли, отдаться Вове в тестовом режиме? Вон, мама рассказывала, Лариса говорила отцу, что будет за меня, а тут я за нее…
– Катя, ты с нами?
Ко мне подскочила Оля, в купальнике, шерстяных носках и пуховике.
– Ага. Приду. Чуть позже.
Я кивнула рассеянно. Надо было найти в книжке еще одно место. Вот это вот: «Дух цивилизации Флоры совершенно иной. Наши ценности для них – ноль. Их ценности для нас – за пределами нашего понимания, как кошачий язык. Флора – дикари, не доросшие до нашей цивилизации? Неверно. Флора проросла из нашей цивилизации, как из слоя гумуса. Да, это дикари. Но это дикари совершенно особого типа – племя, вкусившее от нашей цивилизации и с отвращением извергнувшее то, что оно вкусило.
Суть происходящего в том, что никто не понимает Флору. А главная беда происходящего в том, что никто и не пытается понять Флору, потому что всем кажется, будто понимать здесь нечего, все и так ясно…»
На этом, наверное, заострять не стоит.
Я переоделась, накинула пуховик и пошла, продолжая прокручивать и прикручивать. Парцифаль, говорите? Давайте сыграем в Парцифаля, по-нашему, по-хипповски. Самое веселое, что ни у кого не будет морального права даже посмотреть косо. Потому что психология!
Снять купальник и шагнуть голой в общую баню оказалось проще, чем я предполагала. А после купания в проруби стало вообще все пофиг.
Утром народ ушился на гору кататься на ватрушке. С моей рукой не вариант, и я осталась. Кстати, на вечернем обсуждении про мой поступок никто не сказал ни слова. Я так и не решила, приняли его как должное или предпочли ханжески промолчать. В отношении Дениса я склонялась к последнему, но тоже ханжески промолчала.
В окно заглянуло внезапно яркое, будто бы уже весеннее солнце. Снаружи все искрилось и переливалось. Я немного послушала доносящиеся с горы радостные вопли и тут заметила Лизу. Она сидела рядом с поленницей на поставленном вертикально чурбаке и пела. Меня пока не заметила. Я вдруг почувствовала себе неуверенно. Странно. Лиза пела, чуть-чуть сбиваясь. Врала ноты. Я это хорошо слышу, хотя сама тоже вру. Никогда не пою при Оле или Эле, чтобы их не нервировать.
Я подошла ближе и окликнула Лизу, но она даже ухом не повела.
– Привет, – громко сказала я. – Слушаешь?
Лиза вздрогнула и вынула из ушей наушники.
– Привет…
– Я думала, все ушли кататься.
– Не хочу. А ты почему не пошла?
Я молча показала свой гипс.
– Лучше с тобой посижу, позагораю. – Я выкатила из поленницы еще один чурбак и уселась.
Мы не помирились, но и не продолжали войну, если эта самая война вообще когда-нибудь была. Другое вот было. Много другого. Мы переписывались эсэмэсками через всю страну, когда я ездила на Диксон, писали общий фанфик в тетрадке по биологии, играли, болтали…
С горы донесся особенно оглушительный взрыв хохота и вопль: «Если ты не слезешь с меня, то я!..» Лиза вдруг всхлипнула.
– Ты чего?
Я посмотрела на нее плачущую, на огромную, совершенно не испуганную припекающим солнцем зиму вокруг, снова перевела взгляд. Я положила руки ей на виски, притянула, и мы поцеловались. Губы у Лизы были маленькие, цепкие. Будто бы они жили отдельной, самостоятельной жизнью.
– Я тебя люблю, – сказала она.
Я промолчала. Я не знала, что ответить. Просто встала и побрела прочь, загребая унтиками снег. Лиза осталась сидеть.
На двери турбазы был пришпилен тетрадный листок с печатными буквами: «ПРИЕЗЖАЮ 7 1 °CОБАКЕ ТЧК НЕ ГОВОРИ НИКОМУ ТЧК КАТЯ». Рядом стоял дядя Вася и смотрел задумчиво.
– У меня такое впечатление, что это послание тебе, – сказал он. – Подруга твоя звонила, очень подробно все рассказала. Интересные у вас игры.
Я согласилась, что интересные. Вот только дело было не в игре. Лариса опять пыталась прогнуть мир под себя, и я опять не понимала как. Завтра пойму. Сегодня поработаем.
И вот мы сидим нашей маленькой инициативной коммуной. Эля составляет словарик Флоры, Лиза сосредоточенно плетет из цветного мулине мандалу, я прикидываю расстановки для психодрамы.
– Интересно было бы попробовать, – сказала Эля задумчиво. – Я бы пожила во Флоре.
Лиза не поднимает глаз от мандалы. Штучка получается желтая и розовая. А вот и оранжевая нитка в дело пошла. Интересные цвета.
– Сухо мне, кусты! – воспроизвела я очередной обнаруженный Элей перл и не стала пояснять, отчего сухо.
День прошел на удивление хорошо, но меня вымотал, разодрал на несколько независимых частей – новых или дополнительных, не знаю. Знаю, что я не хотела Флоры. Не хотела отдавать и делиться. Не хотела быть чужой в чужой стране. Я пыталась, может быть впервые, применить инструменты психологии, но не хватало ни данных, ни самих инструментов. В шесть утра прозвенел будильник, я с неохотой вылезла из теплого спальника, тихо оделась и пошла. До станции было около четырех километров, дорога одна, так что, даже если опоздаю, шансов разминуться с Ларисой нет.
Ночь редеет, черно-белое постепенно становится цветным. На белой дороге впереди появилась точка, стала двумя точками покрупнее, черточками. Одна, которая пониже, приобрела зеленый цвет.
– Лариса! – заорала мне Лариса. – Мы тут! – Фу, какой мороз! – тараторила она. – Я, прикинь, так привыкла к поезду, что теперь без стука колес и уснуть не смогу.
Я не слушала. Мне этот прием отлично известен. Заболтать, а потом продавить то, что собиралась.
– Ты познакомишь меня со своим спутником? – спросила я. Оказывается, очень трудно разглядывать человека, с которым идешь бок о бок.
– Эх, Лариса, Лариса, ты что, его не узнала? Психолог должен все помнить и замечать. Это же охранник! Наш, универский, из главного корпуса. Фамилия – Колчанов. Имя не назвал.
Универский охранник пожал широкими плечами:
– Имя стандартное, ну его. А называть можно Колчим. Гора тут у вас на севере такая есть[90], насколько я знаю.
– У него выходные, и он решил составить мне компанию. – Лариса улыбалась, а я думала: вот бы прижать ее к ближайшей елке и вытрясти, что за новую игру она придумала. Но нельзя. Тет на тет потом вытрясу.