Сутки в Иркутске Лариса ходила потухшая, потерянная.

– Ну чего ты? – тормошила я.

– Не знаю, устала, голова болит. И Скворцова нету. Позвонил по скайпу, сказал, задерживается и сам доберется.

Наш тринадцатый вагон уже прицепили к поезду. Рядом – из-за вокзала не видно, но можно обойти и посмотреть – текла голубая Ангара[81]. По перрону слитным непрерывным потоком двигались люди. Я обернулась, хотела предложить Ларисе сбегать к реке, раз уж до Байкала мы не добрались, но увидела, что Лариса занята, сидит у вагона на корточках и вовсю обнимается с золотистым ретривером. Пес был в восторге, Лариса выглядела излечившейся. Я ей даже позавидовала, у меня с собаками так не складывается после одного случая.

Я тогда училась во втором классе. Была весна, я шла домой после уроков, обдумывая что-то очень серьезное, и вдруг почувствовала острую боль в лодыжке. Обернулась, а там собака. Не собака даже, мелкая такая шавка. Она меня укусила, а теперь, когда я обернулась, пятилась, заливаясь трусливым лаем.

Ее хозяйка жила в деревянном бараке через дорогу. Одинокая, озлобленная на мир старуха. Может, она била свою собаку, может, та просто копировала хозяйку. Обе нападали только на детей, другие противники были им не по силам.

Тот дом давно снесли. Старуха умерла. Собака рассыпалась в пыль. А я осталась со всем этим. Психолог, блин. А точнее, проводник, блин. И в Иркутске у нас полная загрузка.

Сыграли с Ларисой в бу-ци-фа[82]. Мне выпало белье, ей – билеты. Закончив, я села раскладывать раздаточный материал и уже почти разложила, когда в купе влетела Лариса с таким видом, будто место соционики в ее сердце уже заняло новое увлечение, затмевающее все предыдущее, как солнце затмевает огонек жопки светлячка.

Я насторожилась. За последние два часа ничего столь значительного упасть ей в голову просто не могло. Даже Скворцов, материализуйся он в нашем отъезжающем от Иркутска тамбуре, не вызвал бы такого ажиотажа.

– Готовь свои мисиписи! – с порога заорала Лариса. – У нас военный!

Такого поворота я не ожидала и отреагировала скептически:

– Он что, протащил в вагон снайперскую винтовку? Весь с ног до головы покрыт камуфляжем? – Я мысленно подбирала, чем бы ее еще уязвить, и параллельно соображала, кого конкретно она имеет в виду. Вариант только один.

Этот человек подошел к вагону последним. Высокий, тощий как палка, черные с проседью волосы. Что-то от него доносилось такое, не обязательно военное, но… в паре со Скворцовым они бы смотрелись гармонично.

– Нам никто не мешает узнать. – Лариса цвела и пахла. – Мы же в психвагоне.

– Это неэтично.

– Зато дешево, надежно и практично!

Действительно. Все равно нам сейчас идти по купе с ритуальными танцами, именуемыми «знакомство», а это палка о двух концах. Можно рассказывать о себе и программе, а можно и вопросы задавать. И права Лариса, имеет смысл сыграть в робкого и наглого психолога. Наглым, понятно, буду не я. Подробности успеем обтрещать: предполагаемый военный заселился в самое дальнее от нас купе.

Но планы планами, а реальность вносит свои коррективы. С потенциальной жертвой мы столкнулись, стоило открыть дверь. Высокий, тощий как палка, черные с проседью волосы, торчал у титана, размешивая что-то в большой алюминиевой кружке.

– Упс! – сказала Лариса. – Здравствуйте. Ничего, что я с места в карьер? Вы же читали памятку пассажира нашего спецвагона? Ту, которая вместе с билетом…

– В общих чертах. – Мужчина дружелюбно улыбнулся.

– Я хочу спросить… То есть это коллега хочет спросить, но она стесняется, а я смелая. Скажите, вы были на войне, да?

Мужчина вздрогнул, но тут же расслабился и рассмеялся.

– Ну вы даете! – сказал он. – Вы меня врасплох застали. Да, я был на войне… – Он задумался. – Так… проездом…

* * *

С Дальнего Востока Молчун решил добираться случайным образом. Главное, чтобы через Байкал. Не удержался от возможности посмотреть на самое здоровенное озеро планеты. Теперь, когда прошло почти два десятка лет, он уже не чувствовал той опасности, от которой бежал в отколовшуюся от империи бывшую Латвийскую ССР. Бежал не сразу. Сначала пытался зацепиться, заново полюбить свой дом. Привязать себя ребенком, жениться, как честный человек. Он ведь действительно был честным человеком, и любовь действительно была.

Они расписались зимой, в день смерти Пушкина. Тетка в загсе поджимала губы, глядя на круглящийся живот невесты. А потом любовная лодка разбилась.

Ну, работы, разумеется, не было. Молчун шабашил, сначала стараясь искать места поближе, потом начал уезжать на неделю, две, на месяц. Зимой, когда шабашек не было, подряжался сторожить турбазу, километрах в пятидесяти от города. Молчун любил и жену, и дочь, но эти месяцы уединения были лучшими. Из гостей турбазу посещали два доармейских друга. Иногда через застывший залив приходили волки, слонялись вдоль ограды, но внутрь проникнуть не пытались. Молчун воспринимал их деталью пейзажа. Ружьем ни разу даже не попытался воспользоваться.

Друзья привозили водку и сардельки, гостили два-три дня и уезжали. Игореша, до седьмого учившийся с Молчуном в одном классе, вымахал в здоровенного мужика и обзавелся окладистой бородой. Спьяну сочувствовал.

– Знаешь, – говорил он, – уехать бы тебе. В Бурятии вот буддистские монастыри, туда можно. Некоторые из ваших… ну, ты понял, уходят. Здесь ты с ума сойдешь или волки тебя сожрут. Еще в Якутию можно или на Дальний Восток.

– Дальний Восток отказать! – пьяно отмахивался Молчун.

Как только друзья уезжали, в смысле уходили на лыжах до ближайшей станции, объявлялся кот, пинком открывал дверь и воцарялся в сторожке, удостаивая Молчуна лишь презрительным коротким мявом, означавшим: «Ну, где еда?» Изначально это был кот Карасева. Однажды они пришли вместе. Потом Карасев ушел, а кот остался. Совершенно типичный кот Карасева. Кот-который-гуляет-сам-по-себе.

Ни в какую Якутию или Бурятию Молчун не уехал, и растительный буддизм не увлек его. Летом он завербовался в моряки и навсегда сошел в Лиепае. Написал покаянное письмо жене. Посылал дочери вкусные посылки с финиками, орехами и швейцарскими молочными шоколадками. Но сам не приезжал. Только вот сейчас, к Карасеву. Это оказалось вдруг мучительно необходимо – приехать, рассказать про тогда, про потом, про то, как принял мусульманство, которое стало спасением и побегом от сломанной и сломавшей родины.

Про родину надо бы, конечно, отдельно, но тут начинаются проблемы с формулировками. По прошествии лет уже и не стыдно сказать: «Да, меня сломал Афган». Но Афган Молчуна не сломал. Не было ни «мальчиков кровавых в глазах», ни наркоты, ни страха убить и быть убитым. Так казалось почти все время.

Вернувшись, Молчун особо не испытал на своей шкуре пресловутого: «Мы вас туда не посылали». И фильм с Плачидо[83] он не оценил, не оставил себе оттуда ничего, кроме песни Баума[84]. Оставил тайно. Карасеву песня не понравилась бы.

В общем, не было излома. Было – в осколки, вдребезги. Молчун точно знал дату, время и место.

Путч имел все шансы просвистеть мимо него. Сев на поезд ночью, девятнадцатое августа Молчун проспал на боковушке идущего в Ленинград поезда. Двадцатого, еще ничего не зная, звонил в квартиру родственников матери на Ваське.

Там на него вывалили ГКЧП, «Лебединое озеро», слухи, сплетни и зарубежные голоса. Вечером по местному телевидению показали художественный фильм, попавший в конъюнктуру дальнейших событий много точнее, чем на то рассчитывал режиссер. Содержание не запомнилось, ум отказывался воспринимать это реальностью, но реальность настаивала, воспроизводя вымысел с дотошностью хорошего хроникера. И каждое совпадение било по нервам, и раз за разом всплывало слово «невозвращенец», увиденное тогда, в августе, на экране старенького «Рубина».

Когда пришла эпоха видеокассет и появилась возможность, Молчун ни разу не попытался разыскать и пересмотреть кино. Пробовал однажды прочитать одноименную повесть Кабакова[85], но на фоне реальной чернухи она ему уже не показалась.

Молчун не соврал девочкам-психологам. На войне он был проездом. Война кончилась – и проехали! Родину с поехавшей крышей переварить не удалось, и его сдуло, как сдувает с камней эти живучие, но не умеющие зацепиться, найти свое место кусты. Таджики с афганцами называют их «качим», «кермек», русские – «перекати-поле». Прибалты не называют никак.

* * *

Мою «батарею» тестов мужик согласился заполнять без малейших возражений и заполнил добросовестно. Но что-то меня смущало в нем. Жаль, понаблюдать дополнительно возможности не было. В отличие от Скворцова, он не курил, вагоном-рестораном не интересовался, торчал в купе.

Я обработала свои тесты, заранее зная, что для портрета их не хватит. В Ларисину соционику я из принципа заглядывать не стала. Попробовала анализировать собственные впечатления, но дальше формулировки «человек из прошлого» дело не пошло. Фигня, в общем. Понятно же, что любой, кто старше вдвое, по определению человек из прошлого. Ничего личного.

Я ходила по вагону, собирала бланки и твердила: «Спасибо за участие в исследовании», когда поезд прибыл на очередную станцию. Вспомнив, что открывать-закрывать выпало мне, метнулась в купе, глянула: станция Тайга, стоянка пятнадцать минут, входящих-выходящих не ожидается, накинула куртку и поскакала в тамбур.

Как и на чем я поскользнулась – не помню. Видно, нога поехала на обледенелой ступеньке, мир скрутил сальто, и стало очень больно. Кажется, я кричала. Кажется, надо мной склонялось лицо так заинтересовавшего меня пассажира, но не поручусь. Вот лицо Ларисы было и справа, и слева, и со всех сторон. Потом меня забрали в вокзальный медпункт, сделали укол и велели ждать. Поезд помахал хвостом, а я осталась. Причем (я осмотрела покрытый трещинами мертвенно-серый экранчик телефона) осталась без связи. Ладно, Лариса успела собрать мне в пакет кое-какие вещи.

Я ждала снимок, баюкала руку и думала. Как жить дальше? Как связаться с мамой? (Лариса, конечно, сообщит, но мама будет волноваться, так что надо самой.) Как жаль, что не успела поговорить с нашим военным пассажиром. Еще думала о новой параллели со Скворцовым. Его путь закончился на станции Зима, мой – на станции Тайга. Интересные в Сибири названия.

Телефон – позвонить со своей симки – мне одолжил тут же в очереди парень с загипсованной на всю длину ногой. Заодно выяснилось, что две руки Бог дал человеку неспроста.

Набрала маму: «Привет, мама! Ты, главное, не волнуйся, у меня ничего страшного, я сломала руку в Тайге… Нет, не в тайге, а в Тайге. Станция такая. Сижу, ною, жду рентген… Уехал, конечно. Доберусь по документу проводника, это предусмотрено. И деньги есть. Я только телефон разбила, так что связь – как получится. Лариса тебе позвонит, будет ужасы рассказывать, ты ее не слушай…»

Руку мне загипсовали, подвесили на бинтик и отпустили. До поезда, на котором нашлось место, было восемь часов, но шляться по чужому городу в таком состоянии я поостереглась, и меня устроили в комнате отдыха для сотрудников. Без телефона и плеера было скучно. Не знала, что я такая техникозависимая. Не выйдет из меня хиппи. Я сама еще не знаю, что из меня выйдет.

* * *

После Омска он остался в купе один. Собирался сходить за чаем, но поленился, а потом и вовсе заснул. Сон, правда, пришел тревожный. Будто бы дверь купе отъехала и внутрь заглянул сильно постаревший Док. Обвел пространство взглядом и посторонился, пропуская вперед девушку, у которой был явный непорядок с координацией – будто одна сторона тела не справляется, может быть даже парализована.

* * *

Города Молчун не узнал. Знакомыми остались вокзал, памятники, несколько кварталов сталинской застройки. В детстве главной высоткой казалась девятиэтажка, а оба двенадцатиэтажных дома знали все городские мальчишки. Среди других достопримечательностей числились лифт с решетчатой клетью в Доме чекистов, восемь импортных автомобилей («икарусы» не считаются!), дубы и пирамидальные тополя в городском саду. Теперь это все накрыли картонной коробкой обезличенно-усредненной современности.

Он купил на вокзале букет, поймал такси и назвал адрес. Это далось заметно тяжелее, чем ехать за семь тысяч километров к мертвому Карасеву. Но отказаться нельзя. Это был личный хадж, не менее важный, но более срочный, чем Мекка. В голове крутилась строчка из песни Кинчева: «Завтра может быть поздно…» Когда-то, еще в конце восьмидесятых, у Молчуна была кассета с пермского акустического концерта «Алисы».

А вот дом не изменился, разве что постарел совсем. В домофон звонить Молчун не стал, помнил, что в подъезд можно войти со двора, там дверь и в менее спокойные времена закрывалась редко. Была открыта и сейчас. Молчун поднялся на третий этаж и надавил кнопку дверного звонка. Жена (он не знал, не понял еще, как называть ее теперь) всегда была полуночницей, и он еще с улицы увидел, что свет в квартире горит.

– Кто там?

Он назвался, готовый к тому, что она не откроет, и устыдился. Не открыть – совсем не ее поступок. Замок щелкнул.

– Что ты тут делаешь? – спросила мама (я не присутствовала, понятно, мне потом рассказали, но пусть будет «мама», мне так проще).

– Не знаю, если честно. Пустишь? Я финики привез, и вот… – Он неловко протянул букет.

– Входи.

Мама пропустила его в коридор и уже запирала дверь, когда звонок затрезвонил снова.

– Кто?

– Тетя Аня, – из-за двери раздался голос Ларисы, – это я. Я ключи забыла, к бабушке ехать поздно, можно к вам?

Последовавшую за этим сцену я бы очень хотела увидеть. Не то чтобы она была драматургически уникальна, но одно дело, когда наблюдаешь такое по телевизору и про других, и совсем другое… Да. Это совсем другое дело!

Они сидели на кухне. Мама, как обычно, в углу дивана у окна, Молчун на приставном икеевском стуле, а Лариса то тут, то там. Избыток эмоций не давал ей усидеть на одном месте. Метель за окном была похожа на белого кролика, большого и меланхоличного. Метель поводила ушами и морщилась от фонарного света.

– Жаль, не застану дочь, – сказал Молчун. – Так глупо получилось, не поговорили даже.

– Я за нее, – тут же встряла Лариса. – Говорите, я все ей расскажу.

Мама покосилась на Ларису и рассмеялась несколько нервным смехом.

– Где ты сейчас? – спросила она у Молчуна, чуть помедлив. – Все там же, все так же?

– Примерно. Поваром работаю. У меня маленькое кафе в Риге. А ты все редактируешь?

– Редактирую.

Лариса переводила взгляд с одного на другого. Она не ощущала особой неловкости, просто в своей жизни ей не часто доводилось видеть людей, которым настолько не о чем поговорить. У них есть дочь. Есть совместное, наверное, не самое плохое прошлое, но этого не хватает, чтобы зацепиться, найти точку контакта. Причину Лариса, не жившая в нормальной полной семье и не имевшая опыта расставаний, определить не могла.

– Выпьешь? – Мама встала, заглянула в шкафчик. – Есть вино, коньяк.

– Не пью. Лет десять уже… кажется.

– Тогда чаю? Или кофе?

– Кофе в самый раз. – Молчун встал, отстранил ее от плиты. – Только, чур, варю я.

– Лариса?

– Да. Я тоже буду. С коньяком, если можно.

Молчун вынул из кармана небольшой плоский футляр. Разложил. Извлек оттуда стеклянную палочку и пакетик со специями. На плите над синей виньеткой газа закипала джезва. Он сыпал, помешивал, сыпал еще.

В годы, когда из разнорабочего на все руки он начал превращаться в повара, Молчун приобрел привычку таскать в карманах пакетики со специями. Сначала покупными, потом сам начал готовить смеси.

– А можно вопрос? – сказала Лариса, внимательно глядя в чашку. – Вы слышали такую песню?.. Не знаю, как называется. Там припев еще такой: «Ковыляй потихонечку…»

– Знаю, конечно. Я, вообще-то, наши армейские песни не люблю. Очень уж они сентиментальные, как воровской шансон примерно. И бóльшая часть – подделки.

– Вообще-то, изначально это «Огонек» на стихи Исаковского, – вставила мама. – Конец сороковых.

Лариса задумчиво переваривала информацию. Возможно, у нее был хитрый план дальнейшего разговора, например подловить на чем-то Скворцова или самого Молчуна, но вырулить теперь она не могла. Не знала даже, должна ли отомстить как-то беглому отцу подруги, или не ее это дело. Больше всего, если честно, ее злила мысль: «Пусть взрослые сами разбираются». Взрослые! А она тогда кто? Скворцов тоже считает ее малолеткой? Ковыляй потихонечку!

Не знаю, поняла мама Ларисины терзания или просто совпало, но вдруг посмотрела внимательно и сказала:

– А сходи-ка ты, девушка, пожалуй, в душ. Там Катин халат и полотенце желтое возьми, ну ты знаешь.

Когда в ванной зашелестела вода, мама резко выпрямилась и посмотрела Молчуну прямо в глаза:

– Теперь рассказывай, зачем приехал.

Молчун поморщился и потянулся к пачке. Курить он бросил не в то же время, что и пить, но давно, и вроде не хотелось.

– За вашей российской бюрократией. Квартиру отцовскую продаю. Деньги получу, и вам… Кате. Только мне сначала в Москву надо.

– Спасибо, – сказала мама. – За цветы, кстати, тоже.