– Не думал, что ты приедешь. – Шофер отмотал вниз боковое стекло. – Думал, тебя убили. Там у вас после вывода такое началось – и на войне, и…

– Врешь.

– Нет. Что ты жив, я потом случайно узнал. Мир имеет форму чемодана. Ты-то ведь тоже узнал.

– Не показатель. Мне по должности положено. Потом просто уточнял при случае.

– Чего ж раньше не навестил?

– На хрена? Ты тогда, сколько я могу судить, все решил. Жив. Здоров. При деле вроде бы. Не сдурел. Тащить тебя обратно… Сам взрослый, сам и разобрался.

Шофер, наверное, усмехнулся. В машине было темно, не разглядеть. От сестры Кронштадта подробностей жизни сослуживца Скворцов знал достаточно. И ехал, собственно, не к нему, просто так вышло. Кысмет. Случайно совпало с моделью жизни настоящего человека, каковую Скворцов отсчитывал не от повести Полевого, а от «Дороги никуда» Грина и одной забавной песенки на стихи Кострова. Опять же в Азии по эту сторону Тянь-Шаня бывать Скворцову не приходилось.

А Кронштадт еще в Афгане всех задолбал, декламируя по случаю и без:

Говорят, что есть в глухой Сибири Маленькая станция Зима. Там сугробы метра в три-четыре Заметают низкие дома…[75]

Когда вокруг тридцать восемь в тени, такие стихи заходят на ура. А вот когда Лариса сообщает, что через неделю отправляется вместе со Скворцовым до Иркутска и обратно, стихи эти вспоминаются совсем с другим смыслом и поводом. Это было не так, как осенью, когда привлекательной казалась идея покончить все одним махом.

Жизнь за прошедшие месяцы не то чтобы обрела смысл, но растеряла заметную долю обычной бессмысленности. Надо было сделать паузу, определить, найти ту самую точку невозврата, которая, как известно, работает в обе стороны. И не точку даже, запятую. «Казнить нельзя помиловать». Ну да. А еще: «А судьи кто?» Господи, это-то тут при чем? «Жизнь такова, какова она есть»[76].

– Ты в курсе, кстати, что Зима – она не зима? – Шофер закурил новую папиросу. – Я уже тут узнал, случайно. И так, понимаешь, в тему оказалось.

Скворцов солидарно щелкнул зажигалкой.

– Тутошние краеведы считают, что это от бурятского зэмэ. «Вина» то есть. «Провинность». То ли те, кто тут жил, провинились чем-то. То ли… на местных бурят напали кочевники, но буряты их, провинившихся, тут именно победили. Есть еще версия, что не победили, а, наоборот, просрали и бурят тут держали в плену.

– Тебе виднее. – Скворцов выпустил вверх струйку смешанного с паром дыма. – Но мне больше нравится версия, что все это от бурятского «зама». Дорога то есть. «Каждый выбирает для себя…»[77]

– Это уж наверное. У меня остановишься?

Предложение было заманчивое. Гостиниц, особенно гостиниц незнакомых, Скворцов не любил. Но…

– Сегодня – да, а дальше в гостиницу. Не пойми неправильно, чистое любопытство и блажь туриста. Есть гостиница-то?

– Есть. Тебе понравится.

К таким утверждениям Скворцов относился скептически, но без настороженности. Понравится – это значит, что по крайней мере не убьет. Он кивнул своим мыслям и закрыл глаза. Здесь это можно было делать безопасно, так же как когда-то в «Скатке», и – никогда рядом с Ларисой, никогда в тех углах и щелях, где он с некоторых пор пережидал очередной приступ.

Леху он, конечно, обманул, но никакого угрызения совести от этого не испытывал. Сам же говорил про взрослых людей. Вот и он, Александр Скворцов, тот самый взрослый людь, вполне способный самостоятельно разобраться со своими тараканами и уж во всяком случае не пугать ими посторонних. А гостиница в Зиме зимой наверняка пустует: стало быть, никаких, даже случайных глаз и ушей не будет. Проще было только с неформалами в Скатке. Там вообще все было просто.

Был вроде бы август. Традиционно холодный и дождливый. Сквозь окно и дождь были видны промокший соседний дом и часть гаража. Из коридора выбрался, отряхиваясь по-собачьи, мокрый, но довольный ролевик Фиш. В руках два прозрачных полулитровых пакета с неразборчивыми синими надписями.

– Летний сад – коньяк в мире моющих средств! – прорекламировал он свою добычу. – А на дачу давай завтра. Скоро Эльза придет. Обещала плодовое вино.

– Завтра так завтра, – сказал Скворцов ровно.

Можно было остаться до завтра, дождаться Эльзу, попробовать ее бурду, обсудить с парнями цены на лавровый лист, напиться вдрызг и даже забыть, что город обложен дождями. Но дорога уже тянула Скворцова.

Бурятская дорога «зама», как говорил плосколицый санитар Еши. Скворцов не мог тогда этого помнить, это все позже. Не Афган и даже не первая Чечня. Парень с разваленным осколком мины плечом, света нет, ни черта нет. «Держи!» – орет Скворцов, и санитар держит, только кровь все не останавливается. И шить нельзя, и так оставлять тоже, и «буханка» летит одним колесом в обрыв, но как-то выправляется, и вот уже все, Скворцов стоит, утирая кровь из рассаженного не пойми чем надглазья. «Зама», – говорит Еши и протягивает зажженную сигарету.

Он вышел из подъезда, и в ладонь ему ткнулся мокрый собачий нос. Скворцов отстранился и пошел дальше. Собака посмотрела укоризненно и вздохнула, но Скворцов не взял собаку с собой, он не умел с собаками, с ними надо находить совместное чувство, а он и с людьми-то…

Куда поедет, Скворцов не думал. На восток лучше, чем на юг. Он купил билет на самую длинную электричку и доехал до конечной, где тоже был какой-то город, какие-то сумерки, но уже не было дождя. Были налитые небом лужи, брезгливо отряхивающая лапу кошка и дорога с глубокой глинистой колеей.

Он переночевал в зале ожидания, просыпаясь от стуков и шорохов, с парочкой утренних аборигенов выпил самогона, попрощался и пошел по деревянной мостовой прочь от рельсов в поисках киоска, которого не могло не быть. Не просохшая за ночь куртка холодила спину ниже лопаток. Хотелось есть, и хотелось пить. Скворцов пошел быстрее, свернул за угол и практически уткнулся в железную коробочку киоска, густо облепленную разномастными объявлениями. Перед киоском торчал, нависая, вахтовый «Урал».

– Я тебя где-то видел, – сообщил Скворцову небритый мужик в брезентухе, чем-то похожий на Леху, но не нынешнего, а каким Кронштадт был тогда, после ташкентского госпиталя, – ну, привет.

– Привет, – согласился Скворцов. – Подвезете?

– Куда тебя? – Мужик почесал репу.

– Не знаю, – сказал Скворцов. – Туда. В горы. Еще лучше – в леса.

Он взял бутылку пива и, подумав, кирпич местного свежего хлеба.

– Ну тогда нам по дороге.

В кабине обнаружился второй мужик, деловито распихивавший сваленные на сиденье припасы. Мужики были геологи и ехали в гости к знакомым мансюкам менять городские гостинцы на ягоду. В настоящей жизни Скворцова такого путешествия вроде бы не было, но откуда тогда он помнит, какие на ощупь рога северного оленя, помнит россыпь тягуче-раскатистых мансийских слов, кучу других, нарочно такие не выдумать, подробностей? Ему хотелось бы вспомнить заодно обнаженную по пояс туземку, как в фильме с Банионисом, но такого подарка память не сделала.

Это был уже почти обычный сон, и во сне Скворцов шел, шел, шел. Пейзажи сшивались из лоскутков разных, своих и чужих воспоминаний. Он шел, дышал и отходил. Отходил. Легкие распирало дыханием, а в уме крутилось: прошел он столько, что идти обратно никакого смысла нет. Избавившийся от туч закат горел обещанием завтрашнего ветра.

Скворцов вышел на обширную поляну с разбросанными там-сям валунами, будто бы огромные дети тайги и гор играли здесь и убежали ужинать, оставив валяться свои каменные игрушки.

Рядом с одним из валунов взгляд заметил что-то не слишком уместное – шар, сверток из новых, старых, без порядка и разбора по цвету скрученных спеленутых лоскутов. Над ним, на грубом каменном боку – цепочка бурых знаков и символов, понимать которые Скворцов не умел. Он поглядел на находку, улыбнулся, замер и громко, не опасаясь быть услышанным, сказал: «Здравствуй, Бог». Он где-то читал или слышал, что надо именно так, а потом повернуться и уйти. И он повернулся и ушел и, конечно же, вскоре наткнулся на пустой охотничий балаган. Там были и наколотые впрок дрова, и маленький ключик-ручеек. И припасы, если поискать, найдутся.

Но есть не хотелось. Скворцов запалил в обложенном сланцем кострище маленький, для тепла, а не для пищи, костер, уселся, протянув к огню ноги, и совсем не удивился, услышав за спиной шаги.

– Можно? – спросил знакомый голос. Рядом с голосом знакомо гавкнуло.

Скворцов сделал приглашающий жест головой и совершенно не удивился, увидев одного из завсегдатаев Скатки, Влада, с крупным, похожим на волка, псом на поводке.

– «Ты решил бы, что они бодрствуют, хотя они спали. Мы переворачивали их то на правый бок, то на левый. Их собака лежала перед входом, вытянув лапы…»[78] – сказал Скворцов и улыбнулся. – Извини, это я так, по привычке. Садись, грейся. Есть спирт. Можно чаю пошукать. Вот только с табаком швах. Кончился.

– Держи. – Влад выудил из кармана и по пологой дуге над огнем кинул ему пачку «Конгресса».

Сверху спускалась очередная спокойная безопасная ночь, а они сидели и о чем-то говорили. Слова Скворцову не запомнились. Только ночь, лениво потрескивающий костер и понимание каждой живой клеткой своего живого тела, что мертвых нет. Нет мертвых. Вообще.

* * *

Двухэтажная гостиница, куда привез его Кронштадт, называлась «Весна». Судя по лицу Лехи, это был знатный местный прикол. Весна в Зиме, н-да. Сугробы вокруг были пониже, чем представлялись автору задолбавшего стихотворения поэту Кедрину, мигающая гирлянда над фасадом мигала, как могла бы мигать в Питере, Кушке, да где угодно. В холле никого не было, если не считать упитанной беспородной кошки, облюбовавшей батарею. Она отсалютовала гостю хвостом.

Скворцов огляделся в поисках стойки регистрации, но не обнаружил ничего похожего. Четыре старорежимных кресла, письменный стол родом из скворцовского детства, горшок с алоэ. Ах да, на стене над столом был приколот прямоугольник ватмана с весьма примечательным текстом: «Использование чайника – 30 рублей за час». Неприкрытая проституция бытовой техники настолько потрясла Скворцова, что он едва не проморгал явление местной хранительницы ключей. Она протиснулась через одну из двух имевшихся в холле дверей, оглядела гостя и выдала условно доброжелательное «ну».

– Ну, хотелось бы поселиться, – поддержал разговор Скворцов, за что был вознагражден подозрительным острым взглядом.

Тетка громыхнула ящиком стола, вынула гроссбух, писчие принадлежности и ключ на большой деревянной груше. Дальше они совершили привычный обоим до автоматизма ритуал, Скворцов расписался и, вознагражденный предупреждением, что ключ заедает, отправился осматривать новое временное жилище.

На вкус человека бо`льшую часть жизни военного, номер был вполне. Комплект кровать-шкаф-тумбочка-стол-стул, хоть и навевал определенные археологические ассоциации, рассыпаться не собирался. Телевизор – маленький, не слишком старый «японец» – даже что-то показывал. Трогательный рифленый графин с двумя перевернутыми стаканами на подносе умилял.

Отдельно Скворцову понравилось, что за окном не было совершенно никакого пейзажа. Если не приглядываться, то непонятно даже, прозрачное в окне стекло или матово-белое. Ему все еще не хотелось наблюдать детали мира.

Да, вот еще. На стене над столом красовались два образчика плакатного искусства: «Вайфай платный у дежурной» и «Не курить» с длинным частоколом восклицательных знаков и обещанием штрафа. Прикреплены оба плакатика были не скотчем, а натуральной синей изолентой.

Скворцов улыбнулся наглядной агитации, открыл окно и покурил всласть, не обращая внимания на залетающий через створку снег. Состояние было как перед приступом, но Скворцов знал, что это не приступ: слишком мало времени прошло. Еще Скворцов знал, что надо сейчас отпустить себя, не мешать реальностям, если их так можно назвать, свободно смешиваться, пока не останется одна. Зря, конечно, он выпил ночью с Лехой. Могут быть спецэффекты. А могут и не быть.

Задвинуть раму на место оказалось не так просто, но Скворцов справился. Кинул куртку и рухнул на кровать. Та взвизгнула, но с честью прошла испытание. Да, водка была явно лишней. Она часто бывала лишней. Скворцов никогда, или, во всяком случае, очень давно, не пил из удовольствия или чтобы сделаться пьяным. Этого у него просто не получалось. Он пил, и нередко пил много за компанию, пил по работе и не только. Иные из алкогольных приключений случались интересными и запоминались, иные нет. Несколько, по пальцам пересчитать, пьянок были таковы, что Скворцов жалел, что не обладает литературным даром. Могли бы получиться забавные пьяные истории трезвого человека. Как тогда, когда запускали с Ларисой небесный фонарик.

* * *

Ничего не поделаешь, придется лезть, надо проверить, куда улетела эта гребаная штука. Она хоть и небесная, а вечно норовит зацепиться за земное, запутаться, залететь в окно. Да ну, плевать. Чему там, в недострое, гореть? Один голый бетон. И все же проверить надо.

На стройке было темно и пусто, только светилась кабина башенного крана. Кажется, там был кто-то внутри. Ему представилось, что Лариса. С нее станется. Вечно она «все выше, и выше, и выше». Но во-первых, лезть со Скворцовым на стройку Лариса не пожелала, а во-вторых, можно просто проверить и убедиться, крановщик там, крановщица[79] или никого.

Скворцов задрал голову и свистнул.

Наверху лязгнуло.

– Эй, там, – вариант с крановщицей отпал, – гуляка! Чего свистишь? Водки хочешь? Если залезешь, налью.

Скворцов пожал плечами. Подпрыгнул. Ухватился за скобу и полез.

Крановщик оказался маленьким человечком с пожилым лицом и быстрыми ловкими руками. Он пил водку из граненого стакана и закусывал яблоками, рассыпанными прямо по приборной панели.

– Ты кто? – спросил он, когда Скворцов втиснулся в кабину.

– Я Скворцов.

– Во, бля! – Крановщик рассмеялся искренним беззлобным смехом. – А я Лебедев. Вася. Профессию назвать?

Отсюда, с верхотуры, мир был виден на все стороны. Город, выгнутая река, плоская как блин луна. Стоял август, по границе зрения небо шустро чиркали метеориты, не давая шанса полуночникам успеть загадать желание. Метеоритам было все равно. Они знать не знали о дурацком людском суеверии.

– Я еще сторожем подрабатываю. Отсюда удобно, видно все. А полезет кто, я ему крюком по балде. – Лебедев Вася набулькал Скворцову идеальную четверть стакана и подвинул яблоко; Скворцов кивнул, выпил и осторожно примостился в углу кабины. – Вот дотружусь до утра – и домой, к семье, к детям.

Упоминание семьи ударило по какой-то невидимой клавише, и реальность поплыла, поплыла, но не уплыла совсем, зацепилась за стрелу башенного крана и вернулась.

– Эй, как тебя там, Скворцов? Споем, а?

И они пели. Почему-то пели «умирал ямщик» и «голуби летят над нашей зоной» под аккомпанемент зарниц и падающих звезд другого места и другого столетия. И собеседник тогда был другой, и сигареты «Кабинет» в полутвердой пачке[80], появившиеся и исчезнувшие из продажи в год падения Берлинской стены.

Все это надо было теперь запомнить, уложить в памяти. А еще лучше – поделиться. Скворцов выудил из кармана трубку и набрал номер:

– Алло… Сашка, ты спишь?

– А ты как думаешь? – сказал Сашка. – Случилось чего?

– Я снова видел. Девяностый год, натурально. Как ты советовал, по сигаретам определил.

В трубке молчали. Скворцов дошел до подъезда. Он не торопил собеседника. Он знал, что Сашке на ответ может понадобиться значительное время.

– Точно?

– Точнее некуда. «Кабинет» – помнишь, были такие?

– Смутно. А дева твоя как? Тоже видит?

– Ничего не замечает. Или не в курсе, или ей вообще все равно. – Скворцов помолчал. – Так на так, может быть. Вот подружка ее… Там основания есть. Она Афган видит. Мне, представь, еще ни разу так про мою похоронку из-за речки не рассказывали. И вот еще странность. Тут же в поле зрения деятель нарисовался, который ту похоронку матери вручал. Сейчас он, кстати, бомж. Бомж Олег. – Скворцов передразнил интонацию кладбищенского собеседника.

Из трубки раздалось оглушительное молчание. Это было попадание в десятку, если бы еще представлять характер мишени. И не помнить, что в августе они еще не были знакомы с Сашкой и до Нового года на кладбище было далековато.

Скворцов вернулся домой и долго смотрел, как спит, положив голову на руки, Лариса. Ничего ей не снилось, наверное. Чистый невинный лист.

Налетевший из окна снег начал таять, и пресловутая связь времен растеклась лужицей под подоконником. Скворцов бы обязательно разобрал, что все это значит, но заранее не получалось, а постфактум все и так оказывалось очевидным и в дешифровках не нуждалось.

* * *

Ночью по скайпу позвонила из Америки Маруся. Видео скакало и подвисало, впрочем Скворцов предпочел бы, чтобы видео не было совсем. Болезнь была уже тут. Стоило немалого труда не видеть ее. Смотреть сквозь, смотреть, например, на аляповатую кофточку с вышитым пайетками звездно-полосатым флагом.

– Вы спите? – спросила Маруся с той же интонацией, с какой он сам задал аналогичный вопрос Сашке.

– Нет, – ответил Скворцов, – я обычно мало сплю.

– Ага. Слушай, – Маруся своеобычно переехала на «ты», – меня сейчас возили показывать статую Свободы и музей. А музея кошек у них нет, и в Диснейленд мне нельзя, говорят. Мы наверх поднимались… – Она помолчала. – Слушай, а нельзя, чтобы Лис сюда прилетел? Попрощаться?

Голос ее дрогнул, но совсем чуть-чуть. За время болезни она научилась переключаться с горя. Скворцов выслушал, что голуби тут совсем наши, а может быть, они и есть наши. Бывают же перелетные голуби? «Голуби летят над нашей зоной» Марусю не тронули. Не знакома она была с этим перлом отечественной словесности.

– И может быть (вы не думайте, я понимаю, что это дорого), можно продать ту квартиру и купить Лису билет? Тут здорово, вообще-то. Но я скоро поеду в Филадельфию. Так странно. Вот бы человек, который умирает… ему бы давали три места на выбор, куда бы он хотел поехать. Я бы домой поехала, к Лису, с девочками бы увиделась.

– А еще куда?

– К маме, во Вьетнам, там тепло. И в Антарктиду к пингвинам.

В этот момент она мгновенно и остро напомнила Скворцову Ларису.

– Пингвинов можно в зоопарке посмотреть, в Америке они есть… я думаю.

Думал он на самом деле о другом, но говорить об этом Марусе не следовало. Он слушал пересказ их недлинного знакомства. И дня рождения. И катания на тележке из супермаркета. Реальность больше не пыталась никуда соскользнуть, реальность тоже привязалась к этой девочке и не хотела отпускать.

И Маруся не хотела отпускаться. Она болтала и болтала без умолку, пока ее не оттащили от скайпа. Им там, в Америке, надо было куда-то ехать. Им вообще все надо было делать быстро-быстро, как не бывает здесь, на Транссибе. Здесь мгновения не свистят пулями у виска, а опадают пушистыми хлопьями на рельсы, тайгу и памятник поэту Евтушенко, с которым Маруся, чем черт не шутит, может, и встретится по другую сторону океана. Если захочет, конечно. Если знает, что это за поэт такой.

Скворцов выудил из кармана куртки мобилу и набрал номер. От ощущения дежавю сводило зубы.

– Алло, Сашка…

– Алло, сам хотел звонить…

– Маруся…

– Да-да, мне она тоже… Я не об этом, то есть и об этом, но потом. Помнишь мы с тобой разговаривали… – Сашка запнулся, – про одного человека. Кажется, я знал…

И Скворцов услышал в подробностях историю семнадцатилетней давности про кладбищенскую работу Сашки, про собак, Стикс, Бомжа Олега. Мир действительно имел форму чемодана. Оказывается, с Сашкой они могли и, вероятно, даже пересекались в Скатке после того, как Скворцов отлежал в сумасшедшем доме, а потом попал на неформальскую вписку. Времена и имена совпадали до знаков после запятой. Вот чего Скворцов точно не застал (и Сашка тоже) – это темной истории, когда, уехав стопом в Питер, пропали двое местных пиплов: Сашкин ближний друг Влад и Илья, классный музыкант и вообще.

– Влад – это у которого собака? – уточнил Скворцов.

– Да. Финн с ним тогда был.

Вот и еще один элемент встал на место. «Мертвых нет. Нет мертвых. Вообще», – вспомнилось Скворцову, хотя ни в мистику, ни в эзотерику он не верил категорически. Некоторые вещи просто происходят. Он почти не вслушивался в Сашкин рассказ, ему было достаточно. Ну да, встал на место элемент, только это же не пазл и не головоломка. Неясно, что в результате. И в чем должен заключаться сам результат, тоже непонятно.

Не было никаких… почти никаких сомнений, что Влад из Скатки, Влад из сна и еще тот Влад, в котором Лариса подозревала отца, – один и тот же человек, и человек этот пропал насовсем хренову гору лет тому назад, но иррациональная часть психики зачем-то обращает внимание Скворцова именно на него, Влада, стало быть, он зачем-то нужен. Или не нужен, просто в такую причудливую форму выливается тревога за Ларису, которая, может быть, больна по семейному анамнезу. Может и не быть, просто эпатирует, что постоянно делает без оглядки на чувства и эмоции окружающих. И плевать, сучке, что Скворцов в этой ситуации обязан исходить из того, что болезнь действительно есть.

– Погоди, – остановил он Сашкин монолог. – Чем та питерская история закончилась-то, говоришь?

– Да я не очень знаю… – Сашка замялся. – Я же уехал работать тогда и три года не появлялся. Народ рассказывал, что Илья всплыл в Москве в больнице в жутком состоянии по наркоте. Передоз и последствия. А Влад исчез. Была версия, что он попал под поезд, но я лично в это не верю. Да и Финн бы ему не дал. Последнее, что точно известно: они слопали за раз чудовищную дозу грибов.

– Ясно, – сказал Скворцов, почти не покривив душой. – Давай-ка теперь о насущном. Ручка-бумажка есть? Запиши человечка, он под Марусину хату может денег быстро дать, чтобы Лису билет туда-сюда купить. И еще… Хотя нет, это я уже сам.