Квартира была огромная, хотя двухкомнатная. Спущенный с поводка Финн тут же убежал обследовать. Он тоже был поклонник натурального стиля, нагота хозяев его совершенно не смущала.

– Сбежим? – предложил Влад, когда хозяйка, снабдив гостей тапками, отправилась ставить чайник. – Или просвещай, чего там про Хайнлайна.

Илья пожал плечами:

– Милые люди. Просто голые. Ну, это у Хайна есть роман «Чужак в чужой стране». Тут, считай, ролевая игра. И тебя, кстати, никто насильно не раздевает.

Он подхватил звякнувший стеклом рюкзак и пошел в комнату. Влад подумал, что для побега надо сперва отловить волкособа, а это дело небыстрое, да и выглядеть будет по-идиотски.

В комнате Никита вполголоса рекомендовал Илье душ, пока вода горячая:

– Вы же на собаках шли, после этого помыться – первое дело.

– На собаках. – Илья снова хмыкнул. – Да, в каком-то смысле на собаках. Мы на этих собак, прикинь, почтово-багажный застопили[70].

Из глубины квартиры раздался короткий лай, и в коридор, где Влад все еще боролся с искушением сбежать, выскочил Финн с придушенной крысой в зубах. Крыса была здоровущая, под стать здешним габаритам, и, по счастью, совершенно не выглядела домашней.

Похоже, бегство отменялось. Да и хозяйская нагота после пива-чая-водки отодвинулась на второй план тяжелым осоловением.

Влад, благо хозяева не просто предлагали, а настаивали, сходил в душ, но легче не стало. От горячей воды он внезапно понял, что в дороге ужасно, просто чудовищно замерз. А еще хотелось спать. Уснуть и проспать неделю. И видеть сны, про мальчика, бегающего по лужам, про пулю, которая все равно его, Влада, найдет. Может, не скоро, а может, возьмет и постучится прямо в эту рассохшуюся, с заскорузлым от напластований краски шпингалетом дверь.

– Ты долго? – крикнул Илья.

– Сейчас.

Выходя из ванной, он все же натянул джинсы с тельняшкой. Голым было некомфортно. Во всяком случае, пока.

На кухне Аня варила борщ с привезенной путниками тушенкой. На фоне панорамного, совсем не кухонного окна, за которым опадал пушистый, медленный снег, ее нагота выглядела великолепно.

Влад теперь уже без стеснения разглядывал ее ладную крепкую спину. Под ногами волновался от запахов съестного Финн. Вылизанная до зеркального блеска банка не удовлетворила его молодой растущий организм.

Илья с Никитой жарко обсуждали сравнительные характеристики вашего и нашего пива.

* * *

Маня прикрыла глаза. Она устала. Сильно. Чрезмерно. У нее не осталось сил. Когда она просыпалась, ощущение было, что всю ночь ворочала горы. После работы она теперь каждый день торопилась к Ирине, сидела, развлекала легкими необязательными разговорами, чего-то делала по хозяйству, заваривала травяной чай и уезжала последним автобусом.

Нина все это время куролесила у бабушки. С болезнью подруги дочку Маня забросила и иногда с ужасом представляла, что Нина выросла беспризорником и предъявила матери за это. «Видимо, придется как-то потом заслуживать прощение», – думала Маня. Когда – в смысле после чего – наступит это потом, думать не хотелось.

Садясь в автобус, она первым делом надевала темные, совсем непрозрачные снаружи очки. Однажды только забыла, а еще и подняла глаза на развыступавшуюся на тему «уступите место» тетку. «Надеюсь, не до инфаркта», – думала Маня, сойдя не на своей остановке.

Бабка Мани была ведьма. Это все знали. Когда (а бабке было уже хорошо за восемьдесят) перестала справляться сама и переехала жить к ним в родительскую квартиру, первым делом заявила: «Со мной тараканы не живут». И действительно, тараканы, от которых прежде спасу не было, ушли в один день и навсегда. Еще бабка говорила: «Бог создал небо и землю, а черт – чудиновскую се´мью». Вроде в шутку, а может, и нет. «Взгляд черный, – наставляла Маню одна из старинных бабкиных знакомиц, – у нас в деревне про нее еще с тех времен говорили, про взгляд-то».

Бабки давно нет, а у самой Мани глаза голубые, но, когда приходит беда, она чувствует, как в ней шевелится на дне то самое, чудиновское, черное. Хоть бы помогало еще, а то вот она, беда, пришла и не уходит. И не уйдет уже.

Тяжело поскрипывая гармошкой[71], тащится по мосту автобус. Ему все равно, что кто-то где-то умирает. И Мане все равно. Нет, не так. Ей просто ничего не хочется. Надеяться, жить. Просто все эти дни даже странно подумать, что можно чего-то хотеть.

– Привет, как ты сегодня? – спрашивала Маня с порога.

Ирина улыбалась.

– Знаешь, – говорила она, – от меня только что ушел магистр. Жаль, ты не застала… Я, правда, не знаю, какой он на самом деле магистр, но представился так. Говорил, что рак излечим и мне надо представить, как маленькие человечки в моем организме маленькими молоточками бьют опухоль.

Маня изобразила воодушевление:

– Маленькими молоточками?

– Ну да. Мама вот верит. Это она его привела.

У Ирины четвертая стадия саркомы кости. В комнате пахнет лекарствами, которые ничем не могут помочь, и гнилью. Дочка Лариса в комнату не заходит, боится.

– Может, эта терапия… – начинает Маня и не договаривает.

Вторую неделю Ирина практически не встает. Смотрит фильмы. Друзья раздобыли моноблок с видиком[72], приносят кассеты.

– Представляешь, – жалуется Ирина, – совсем не нравится кино. А можно записать какие-нибудь документальные?

Потом, когда уже не осталось ни кассет, ни видиков, эти, записанные для Ирины, рука так и не поднялась выбросить. Но и смотреть их Маня тоже ни за что бы не стала.

– Я записала на бумажке, кого надо пригласить. Посмотри, вроде никого не забыла.

– Ты еще каждому стишок напиши. – Маня берет список.

– А что? Это мысль.

Ирина любила писать стишки. Просто баловства ради: на дни рождения, крестины-именины. Теперь вот на свои будущие похороны. До болезни она работала на областном радио, и Маня забегала к ней попить чаю и вообще. Тогда Ирина знакомила ее с новыми, с пылу с жару, образцами творчества. Один образец вспоминался чаще прочих.

– Привет! – сказала Ирина с порога. – Я тут пишу сатирическую поэму про начальника. Вот послушай. Начинаться будет так:

Дальше не придумала. И в финале:

– Почему у него одна нога? Вроде только что видела в коридоре. С двумя ходит.

– Об этом и будет поэма.

На поминках, когда Косолапов начал говорить речь, Маня вспомнила про ногу и не смогла сдержать истерический смех. Жаль, что сюжет поэмы так и остался тайной. В голове крутилось: «Чувство юмора покойного портит хорошие похороны».

Но сегодня Маня об этом еще не знала.

– Представь, – говорит Ирина, – мама меня вчера мыла, а я стою, смотрю на себя в зеркало и думаю: есть же во Вселенной планета, где все так выглядят, и я там тоже была бы нормальная.

За дверью раздаются голоса. Это бабушка привела Ларису из садика.

– А помнишь, – говорит Маня, – в садике ты позвала смотреть, как вы с Севой целуетесь? Я стою. Вы за верандой, а по дороге люди идут. Темно, зима.

– Помню, – улыбается Ирина. Улыбка у нее прежняя. Только улыбка и осталась. – Сева этот слюнявый был – жуть. – И вдруг жалобно: – Знаешь, очень многого не могу теперь. Кружку вымыть встану – и уже устала. Зато вчера в киндере попался бегемотик в каске.

Киндер-сюрпризы – это страсть Ирины. Бегемотики, пазлы, автомобильчики. А вот дельфинчиков и динозавриков Ирина уже не увидела. Не успела.

В дверь заглянула тетя Саша:

– Девочки, я не могу ее снять! Залезла на турник и не спускается. Я уже и конфетой манила, и телевизором…

Ирина снова улыбается.

– Я посмотрю, – говорит Маня.

В большой комнате на самом верху шведской стенки сидит Лариса и болтает ногами. Уговоры бабушки слезть и пойти поесть супа отскакивают как от стенки горох.

– Не пойду. Не пойду, – напевает Лариса. – Не пойду. Суп неинтересный.

Маня разглядывает сидящую на верхотуре девочку:

– Не пойдешь?

– Нет.

– Ладно. Имей в виду, я лезу к тебе.

– Ты умеешь лазить? – удивилась Лариса.

– Я умею не только лазить, но и снимать маленьких девочек со шведских стенок.

Маня схватила Ларису и утащила вниз.

– Суп я все равно не буду, – сказала Лариса непримиримо.

Дед с бабушкой Ларису баловали. Дед особенно. Постоянно дарил игрушки, много игрушек: плюшевых слонов, песиков, какую-то пантеру в человеческий рост.

Маня вспомнила безобразный скандал, когда Ирина призналась родителям, что беременна. Маню взяли тогда в качестве группы поддержки, и она все видела своими глазами. С поддержкой не вышло. Старшее поколение не желало слушать, в итоге Ирина несколько недель жила у Мани. Потом все как-то устаканилось, она вернулась домой. Весной родилась Лариса.

* * *

Ирина умерла на Рождество. Стоял мороз. Не жуткий, а так, серединка на половинку. Да, точно, католическое Рождество было. Днем Маня поговорила с Ириной по телефону, предупредила, что задержится на работе. А вечером, позвонив в дверь, ощутила, что в квартире никого нет. Она сразу все поняла, но зачем-то позвонила еще раз. Стояла, куталась в полушубок, ждала. Вздрогнула, когда снизу по лестнице простучали быстрые шаги. Маня обернулась и увидела Соню, Иринину одноклассницу. Соня была девушка, как говорится, воцерковленная, но при этом как-то удивительно твердо стояла на ногах. Вот и сейчас. Запыхалась, раскраснелась, но стояла твердо. Только глаза выдавали.

– Что? – сказала Маня, хотя уже знала.

– Я днем пришла. Ларка в садике, тетя Саша на рынок собралась, ну я и осталась посидеть. Поговорили немного, потом Иришка сказала, что поспит. Я пошла чайник поставить, возвращаюсь, а она не дышит уже. А я что, я Ларку из садика к своим отвела и бегом назад.

Что было дальше? Что-то было.

Маня дождалась, когда вернулись нагруженные новогодними подарками родители Ирины. Пока ждала, все думала, что сказать. Не пришлось. Они и так поняли. Маня обняла тетю Сашу и… она внезапно поняла, что забыла имя Ирининого отца. Реальность казалась хрупкой и ломкой, как старая газета. Четыре человека топтались в тесной прихожей, не зная, куда себя деть.

– Ждали, конечно. – Голос отца такой же неуклюжий, как его подарки Ларисе. – Отмучилась вот.

Маня стояла, привалившись к дверному косяку, смотрела на Ирину и ничего не чувствовала. Ни любви, ни жалости. К телу это не имеет отношения. Тело, оно просто… В голову назойливо лезли какие-то стихи.

Она механически помогала опытной (откуда, интересно?) Соне делать что нужно, звонила домой предупредить, разговаривала с тетей Сашей, смотрела, как ровно и тихо горит свечка, воткнутая в рюмку с рисом, слушала, как успокаивается, засыпает город.

Вдвоем омыли тело. Соня сбегала проверить, как там Лариса. Вернулась.

Маня перебирала в уме воспоминания. Первым вынырнуло, как с мужем и Ириной стояли в очереди за черенками для лопат. Кому и зачем понадобился этот черенок – бог весть… Вообще, Ирина нормально подгадала. Ни мамы, ни дочки, только Соня. А Соня – такой человек. Подходящий. Знает, как и когда умирать правильно. Что дальше, знает, что потом.

Свечка горела ровно. За окном проскрипели полозья санок.

* * *

Ранним утром Маня вернулась домой, упала на постель и проспала до темноты. А ведь надо помогать с похоронами, звонить людям, вообще шевелиться. Вместо этого хотелось малодушно заползти с головой под одеяло и спать, спать дальше, пока все так или иначе не рассосется. Но тут в прихожей настойчиво задребезжал звонок. На пороге обнаружилась неразлучная парочка Даня и Паша.

Даня приходился Мане одноклассником, Паша был на год младше, что, впрочем, не мешало ему верховодить в совместных начинаниях и забавах. Вот и теперь он сориентировался первым.

– Водку, быстро! – скомандовал он, одновременно делая шаг через порог и извлекая из кармана граненую стопку.

Маня выпила прямо в коридоре и совершенно не почувствовала вкуса. Точно дистиллированную воду пила.

– Как ты? – спросил Паша; они уже сидели на кухне.

– Ирина умерла, – сказала Маня и не заплакала.

Ночью она проснулась от какого-то пронзительного чувства. Ничего не поняла, поглядела, как спит, умостившись в кресле, Паша, осторожно, стараясь ничем не скрипнуть, вернулась на кухню, открыла окно и закурила. Ночной город ныл на монотонной заводской ноте. И лаяли собаки.

Потом Маня узнала, что Даня ушел ночью. Его вызвали брать банду. Уходя, он заботливо укрыл ее вторым одеялом.

* * *

– …Боже духов и всякия плоти, смерть поправый и диавола упразднивый, и живот миру Твоему даровавый: Сам, Господи, упокой душу усопшия рабы Твоея Ирины, в месте светле, в месте злачне, в месте покойне, отнюдуже отбеже болезнь, печаль и воздыхание.

В храме было холодно и светло.

* * *

Ко второй неделе Влад привык выгуливать Финна историческими маршрутами и больше не замирал, раскрыв пасть, перед Исаакием или Зимним. Привык к дворам-колодцам с уходящими в небо и вечность рыжими водосточными трубами. Если бы не прививка дворницкой и подземное море, он бы не смог, наверное, понять, как жить в таком дворе. Вот открываешь окно – и что? Хоть курить бросай. И с собакой неудобно. Даже кустов нет.

– Простите, – раздалось сзади. – Вы, я вижу, тут случайный гость?

– Случайный. – Влад заозирался и обнаружил облокотившегося на подоконник второго этажа аборигена. – Собаку вот выгуливаю.

– Интересная какая у вас собака. Волчья кровь, я не ошибаюсь? В городе такой плохо, должно быть. Простора не хватает, воли.

Влад пожал плечами: как-то он не замечал, чтобы волкособу не хватало чего-либо.

– Действительно волчья кровь? Простите, я не слишком хорошо вижу.

– Вы правы, – сказал Влад, прикидывая, как бы половчее ретироваться прежде, чем Финн задерет лапу.

Абориген, похоже, прочитал его мысли:

– Вы писайте, молодые люди, писайте, не стесняйтесь. Моча – элемент новой жизни.

* * *

Питерская вписка мало чем отличалась от Скатки. Тот же привкус табачного дыма, алкоголь, многолюдье с необязательным знакомством. Илья довольно быстро отказался от домашнего нудизма. Зима стояла холодная, по квартире гуляли сквозняки.

Вечерами собирались человек по двадцать-тридцать. Обсуждали новый винил ДДТ, смерть Сашбаша, Хайна и философию «Чужака», «Хайры», дурдом на Пряжке, волкособа и прочая-прочая. Католическое Рождество и отмечать принялись заранее, и останавливаться не собирались.

В ночь на двадцать шестое в квартире было битком, а народ все прибывал.

– Знакомьтесь, это Татьяна Игоревна, – с придыханием почему-то представила Аня очередную гостью. – Она очень любит рок.

– Я и сама могу говорить, Анюта. – Гостья улыбнулась. – И можно просто Татьяна.

Аня отзеркалила улыбку.

В этот вечер много пели. Пел Илья, пел Мишель – гитарист из Ростова-на-Дону. Остальные имена не запомнились, хотя, может быть, зря. В окна бился сухой, будто натертый мел, снег. Влад был пьян и весел. К нему подсела Аня. От нее пахло потом, возбуждением и косяком.

– Терпеть не могу, когда она приходит, – зашептала Аня в ухо, буравя бицепс напряженным соском.

– Почему? – Влад деликатно, хотя и со смешанным чувством, отстранился.

– Она… – Аня снова полезла к уху, но тут из коридора выглянул Никита:

– Там телефон трезвонит и просит Влада.

– Телефон? – удивился Влад, но встал и начал пробираться к выходу.

Никакой особенной тревоги он не чувствовал, было, скорее, ощущение ошибки. Он не связывался с домом, да и не с кем было особенно связываться. Вот сейчас он скажет «алло», скажет «вы ошиблись», и все разрешится.

Телефон жил на кухне. Трубка высовывалась из вороха сваленных как попало шуб и пуховиков.

– Алло? – сказал Влад.

– Влад? – Голос был смутно знакомый.

– Да. Кто это?

– Не узнал? – В телефоне не то усмехнулись, не то всхлипнули. – Я Маня. Ирина умерла. Слышишь, умерла она!

Влад дернулся. Отбросил трубку в мешанину рукавов и капюшонов, не слушая, не разбирая, что еще говорит далекий голос. Из коридора заглянул Финн, подошел, зевнул, поддел под локоть влажным носом. Влад машинальным движением потрепал его по ушам и отпихнул.

Много позже он приехал в Питер специально, чтобы выяснить, был тот звонок на самом деле или… Что «или» – он так и не сообразил. На звонок в дверь ему открыла Аня. Сильно похудевшая. Одетая. Коротко остриженные волосы наводили на мысли о болезни. Влада тогда многое наводило на эти мысли, но тут ассоциация была железная. В глубине квартиры плакал ребенок.

– Нет, не помню такого, у нас и телефон подключен не был, кажется.

Потом она кормила ребенка, а свободной рукой хвасталась Владу семейным альбомом. Малыш. Аня и малыш. Малыш и незнакомый парень. И дальше по кругу в разных комбинациях.

– А Никита? – спросил Влад.

– Никита… – Аня пожала худыми плечами, – Никита – это было так. Пережить девяностые.

Влад больше не слушал, вспоминал то черное питерское Рождество с летящим в стекла сухим, ненастоящим снегом.

* * *

Он вернулся в комнату, где продолжалось веселье. Хотелось спросить у Ани, что она пыталась ему рассказать, но место рядом с ней уже было занято. Влада толкнули в спину, потом хлопнули по плечу. Он обернулся с четким намерением нарваться на скандал, но это был Олег, худой молчаливый парень с бесстрастным горбоносым лицом индейского божества или олдового хиппи.

– Плющит? – спросил Олег, протягивая бутылку. – Глотни вот.

Влад глотнул, не разобрав сразу, алкоголь там или еще чего. В затылок как гвоздь воткнули и вынули вместе со всем, что было внутри. Второй глоток пошел легче, и сделалось все равно. В голове крутилось модное в тусовке: «и немедленно выпил». Броуновское движение праздника вынесло его в коридор, где обнаружился кутающий гитару Илья.

– Поехали вместе! – закричал он. – Проводить! Поехали! И собаку возьмем. Частный сектор, темно, страшно!

За его плечом кивала в ритм Татьяна. На ее плече шевелила пластиковыми лапками брошь в виде большого черного паука. Совсем на заднем плане Аня делала какие-то знаки, так и оставшиеся непонятными ни тогда, ни потом. Финн, почуяв прогулку, приплясывал у двери.

Потом была черная достоевская лестница. Голос Татьяны (Игоревны? Викторовны? – Хрен-перец) дробился эхом:

– Мы поймаем машинку, будем петь и веселиться. Еще грибы есть. Обалденные… Вы любите грибы? У нас как раз подоспели.

В машине она все время клала голову на плечо Владу. Илья на переднем обнимал за гриф гитару.

– Белые? – допытывался Влад. – Сыроежки? Дождевики?

– Правильные.

Дальше память привычно разложилась набором фотокарточек. Частный дом, поделенный на условные комнаты высокой, нерусской какой-то печью. Тусклый желто-оранжевый свет матерчатого абажура, аквариумы непонятно с чем. Кружащаяся в танце Татьяна, сама похожая на абажур, только черный, с кружевным прозрачным краешком. Финн обнюхивал новую территорию и чихал. Илья допытывался, зачем здесь печь, если есть батареи. На стене качали фальшивым маятником фальшивые ходики с декоративной цепью.

Когда Татьяна отошла за пределы слышимости, Влад сказал:

– У меня подруга умерла. Со школы. Рак у нее был, все такое. И ребенок остался, девочка.

– Твой?

– Не знаю. – Влад поморщился. – Может быть.

– Сложно. – Илья поскреб голову. – Давай напьемся, а? Все равно мы заперты тут, непонятно где. А у меня, кстати, телка была одна замужем за майором КГБ. Встречались исключительно конспиративно. А потом его перевели куда-то, и она тоже уехала.

Перед запертой дверью успокоенно спал волкособ, обняв лапами надкусанную местную тапку.

– Ну что, по грибам?

– По грибам!

А дальше… темнота. Тьма. Пустота. Бежать больше некуда. У тебя нет ног, лица, тела. У тебе нет голоса и мыслей. И вой пришлых собак, во сне тревожащий Финна.