«Мы поведем людей в Сибирь… сказала мне сестра» – эта фраза преследовала меня уже неделю. Очередная придумка Ларисы – вписаться в дурацкий совместный прожект нашего института и РЖД. Этакий психологический эксперимент на колесах. Берется поезд дальнего следования, прицепляется вагон, билет в который – согласие на участие в тестах, методиках и прочих развлечениях. Обычно-то мы издеваемся друг над другом, даже шутка такая есть: «Психология – это наука о студентах второго-третьего курса»[65]. Говорят, какую-то пользу железнодорожники из нас извлекают, но тайна сия велика есть. Ох, что-то я сегодня все цитатами да прибаутками. Нервничаю, наверное. Сны, «Скатка», связь со Скворцовым, который, кстати, едет с нами (об этом Лариса сообщила мне с особенной гордостью).

Курсы проводников мы с ней окончили еще осенью, и вот очередь дошла. Лариса была в восторге.

– Я выше! – горделиво заявила она и затанцевала.

– Что?

– Я наконец-то выше, понимаешь? Он пассажир, я проводник! И эксперименты!

Я пожала плечами. Никакого воодушевления по этому поводу у меня не было. Страх был. Мандраж тоже. Но это мои проблемы. Ладно, вот смешное вспомнила.

Когда готовились к зачету, собрали все тетрадки, ну, чтобы качественнее, и первой, конечно, взяли тетрадку Оли: у нее очень красивый почерк. Открываем, а там конспект начала первого занятия, половина странички примерно, а дальше красивым Олиным почерком: «А здесь Олечка уснула». И все.

Часа два хохотали.

– Мы увидим Байкал, мы увидим Иркутск, – танцевала Лариса. – А Скворцов увидит только станцию Зима, бе-бе-бе! Что ты знаешь про станцию Зима?

– Там родился Евтушенко, – блеснула я случайной эрудицией.

– Там выходит Скворцов, – отрезала Лариса и умчалась собираться.

Хиппи явно шли побоку. У Ларисы, увлеченной сибирским походом, выросли если не крылья, то, во всяком случае, колеса.

На перроне выяснилось, что номер нашего вагона – 13. Можно было прозреть в этом мистический смысл, но я предпочла не прозревать. Просто смотрела, как идут к вагону Лариса и Скворцов: Лариса налегке, а Скворцов катил большущий лимонно-желтый чемодан. Едва ли общий. Скорее, у него совсем не было вещей.

Смену я уже приняла. Девушки (Юля и Юля, честно!) провели меня по вагону, показали все и упорхнули спать. Если что, в чисто проводницких делах они нас потом подстрахуют.

Купе стояли настежь, до нашей станции вагон притворялся нормальным. Я оставила Ларису устраивать Скворцова согласно купленному билету, а сама взяла «мягкую книжку». Мы еще на берегу договорились с Ларисой, что все эти одеяла, матрацы и остальное «мягкое» на мне, а вся «твердая книжка» – ее. И у нас полтора часа на подготовку вагона к пришествию «подопытных мышек». Проходя мимо купе Скворцова, я обнаружила, что он уже спит, подложив под голову свернутую куртку.

Мы переоделись в красное и белое – фирменные цвета поезда, распихали по рундукам свои вещи и сели пить чай. Лариса бухнула на столик пачку распечаток.

– Ты опять открыла для себя что-то новое? – предположила я.

– Открыла, и это гениально. Осталось попробовать на «мышках». И научно, кстати. Все по Юнгу, только подробнее.

У меня закрались нехорошие подозрения. Похоже, с этой ересью я уже встречалась. Называлась она «соционика» и была довольно новой столичной модой, неожиданно выкопанной из сундука перестроечной как-бы-психологии. На занятиях по истории науки, которые Лариса игнорировала, нам рассказывали про литовскую экономистку, придумавшую это все, смешав в кашу Юнга, Фрейда, Антона Кемпинского и прочая, прочая. Мне запомнился сдержанный комментарий преподавателя, в переводе с толерантного сводивший все к тому же определению – «ересь». Я автоматически кивала, совершенно не вслушиваясь в Ларисины дифирамбы, дождалась, когда она, сверившись с бумажкой, воспроизвела «Аушра Аугустинавичюте», и с лицом радостной идиотки заорала:

– Да-да, я тоже об этом что-то слышала!

Разумеется, о том, что у этой самой «Шуры» не было вообще никакого психологического образования, я напоминать Ларисе не стала.

Как бы там ни было, дело сделано. Лариса сбилась, забуксовала, на излете похвасталась, что «Шура» вдвое расширила классификацию типов личности Карла нашего Густава, и иссякла.

– Я дам тебе почитать. Я распечатала, – закончила она.

Я кивнула, подумала и спросила:

– Лариса, ты снова в инете, да?

– Да! А чего такого? Я устала от этих хиппи…

* * *

Скворцов курил вечную свою сигарету и искоса разглядывал польстившихся на халяву «мышек». Я сначала с раздражением подумала: «А сам-то!», потом вспомнила, кто он по профессии, и мысленно прикусила язык. Если захочет, он нам такие тесты с экспериментами устроит – мама дорогая. Лариса проверяла билеты и документы. Ее бунтарство как-то очень хорошо сочеталось с махровым формализмом. Возможно, это тоже был протест против формализма немахрового. Я следила за временем по табло над дверью, повторяя про себя алгоритм действий проводника при отправлении состава, и так задумалась, что проделала все, что надо, на полном автомате.

И поезд пошел, пошел, пошел. Я смотрела, как внизу под высокой насыпью проплывает город. От окна едва заметно сквозило. Это было одно из тех ощущений, что мне всегда нравились. В поезде вообще можно ни о чем не беспокоиться. Человек бывает жив, мертв или в дороге. Но это если ты пассажир. Я же по инструкции должна беспокоиться и отвечать за все. Пожар, крушение, теракт. Пассажиры на нас с Ларисой. Ну и на Скворцове, но только до станции Зима.

В следующий час мы разнесли белье, анкеты участника исследования, восемь стаканов чая и утомились.

– Скворцов говорит, что, если бы не мы, он бы ехал в плацкарте и спал всю дорогу, – жаловалась Лариса, – то есть это он нам одолжение сделал, да?

Я пожала плечами.

– А еще ему не понравилась соционика. Я когда ему рассказала, он… смеялся, вернее, он не смеялся, он не умеет. Но я все поняла, он Робеспьер, ну просто вылитый.

– Робеспьер?

– Ты еще не прочитала?

– Интересно, когда бы? Ладно, давай свою распечатку.

Читала я по диагонали, но некоторые перлы просто не давали пройти мимо: «Впервые в истории человечества была создана теория, позволившая свести все науки о человеке к единой стройной системе закономерностей, а значит – открыть новые возможности для прогноза развития каждого ребенка, каждой молодой пары и… даже каждого государства!» Ну-ну… Наконец я добралась до Робеспьера. Мозг мой продолжал упорно отторгать эту хрень вплоть до фразы: «От него ничего не добьешься принуждением». Я живо представила принуждающую Скворцова Ларису, умудрилась не заржать, но шпильку таки подпустила.

– Ага, – говорю, – слабые стороны Скворцова: неуверенность в себе, неумение отстоять свою точку зрения и медлительность.

Лариса зашипела, как сбежавшее молоко.

В этот момент дверь нашего купе отъехала и в щель просунулась голова Скворцова.

– Дамы, – он изобразил полупоклон, – стаканчик с ложкой соблаговолите, – и помахал перед нами пакетиком растворимого супа.

* * *

До ночи Лариса конкретно поцапалась со Скворцовым. Она вопила: «Ну совпадает же, совпадает!» – он отвечал голосом терпеливого родителя, но слов было не разобрать. Кончилось тем, что Лариса заперлась в купе и рычала оттуда так, что хотелось повесить табличку: «Осторожно, злая собака». Хорошо, что вагон уже в основном спал, а то представляю себе, какое мнение о нас сложилось бы у «мышек».

– Вы… ты правда будешь проходить методики? – спросила я, глядя, как Скворцов расправляется с очередным растворимым супом.

Мы стояли перед титаном. В зеве топки струился красным топливный брикет.

– Буду, почему нет? – Скворцов усмехнулся. – Не убудет от меня.

– А можно я от себя еще парочку подкину?

– Конечно.

– Он напишет фигню! – Из купе высунулась Крыса-Лариса и злобно оглядела нас в поисках признаков прелюбодеяния или еще какого преступления.

– Я напишу правду. – Скворцов улыбнулся. – Я всегда пишу правду. Или не пишу совсем.

Она фыркнула, но выбралась к нам, теряя наброшенное на плечи одеяло и позвякивая подстаканником.

– Три в одном, – сообщила она и повернула краник.

Конфликт был в принципе исчерпан. Скворцов тоже выпил «три в одном», не удосужившись даже ополоснуть стакан от супа, и ушел к себе в купе. На ночной станции Лариса распечатала-таки свои тесты и хищно шуршала ими, предвкушая утро.

– Ты с руководителем свою соционику обсуждала? – спросила я, спускаясь из вагона подышать. – Вдруг возражать будет?

– Воронова? Нет, не будет… А если что, поставлю ее перед фактом, – отмахнулась Лариса.

Действительно, что это я… Психотип нашей Вороновой неплохо сочетался с соционикой, так что, может быть, и прокатит. Особенно если не в ущерб установленной железнодорожниками программе. Я вернулась в купе, забралась на свою полку и честно попыталась заснуть. Следующая станция на мне. Нужно принять и разместить еще трех «мышек». Глаза, кстати, действительно слипались. Я немного отдернула штору, чтобы не пропустить, когда мы тронемся, подумала о брошенной Ларисой игре в хиппи и незаметно заснула. Если сон какой-то и снился, я не запомнила.

Через два часа пришла Лариса и задумчиво постучала меня по ноге.

– А?

– Я, наверно, скоро умру. Я чувствую, – сказала Лариса почти весело, – я умираю, вот так-то.

Я так резко села, что едва не набила шишку:

– Врачи сказали? Ты ходила в больницу?

За окном тянулась редкая цепочка фонарей. Наверное, это была уже Сибирь. В голове вспухали неловкие идиотские мысли. Подумалось даже, что Лариса специально так подгадала. А что, с нее станется – творчески воспроизвести «Достучаться до небес», тем более что фильм она точно смотрела. И вот теперь эта коза решила сделать красиво, а разбираться со всем – сгрузить на меня. Я не на шутку разозлилась и уже хотела все высказать, но тут Лариса соизволила ответить:

– Никуда я не ходила. Просто знаю. У меня тоже… как у мамы.

– Ясно. – Я выдохнула, легла поудобней, сунула руки под голову. – Значит, нужна томография и клеточное исследование. Для начала.

– Не хочу. Это не обязательно. «Завтра кто-то утром в постели поймет, что болен неизлечимо». – И она засмеялась. Сухо, без выражения.

Я промолчала. Если Лариса и правда напугана, главное – не нервировать ее еще больше. Лариса ненавидела похороны, болезни, обходила десятой дорогой больницы, в поликлинику на профосмотр ее приходилось тащить за руку.

Цепочки огней за окном делались чаще, превращались в россыпи, иногда из темноты проступали фрагменты жилого пейзажа. Я слезла с полки, накинула железнодорожную куртку и аккуратно потянулась, стараясь не снести ничего руками.

– Пойдем, – сказала я. – Станция.

– Не… сама иди, твоя очередь. – И она рухнула на койку.

Так даже лучше.

Стоянка была не очень долгая. Я проверила билеты и документы у пассажиров (все трое уже ожидали на перроне) и ухватила за руку вышедшего Скворцова.

– Ты о чем с Ларисой говорил? – спросила я.

– Ругался. – Скворцов ответил спокойно. – Об ереси этой ее.

– И все?

– Еще оскорбления выслушивал, а что?

– А она не говорила, что чувствует, что умирает? – Я машинально отметила, что взаимное «штоканье», оказывается, не менее заразно, чем зевота.

Скворцов скатал в шарик окурок и остро посмотрел на меня. Похоже, тут сейчас будет допрос с пристрастием. Но он только дернул уголком губ и ничего не сказал. Постоял еще секунду, помотал отрицательно головой и ушел.

Я обратила внимание на небольшое столпотворение у соседнего вагона. Гомон, смех, как попало сваленная груда рюкзаков, лыж, гитара в чехле.

– Очередные жертвы перевала Дятлова-а! – прошептала мне в ухо неслышно подобравшаяся Лариса. – Вот они садятся в свой последний пое-езд! Ха-ха-ха!

– Ну тебя! – Я все еще на нее злилась. – Спи иди.

Я думала, что вот они, новые хиппи эпохи интернета, мобильников и демократии. Точнее, вечные хиппи. Беглецы от системы, от ласкового, незаметного давления среды, от готовых ответов и схем. Я попыталась найти более точную формулировку и не смогла. Вертелось что-то, но я же не философ, в конце концов, я даже не Лариса – человек мгновенной взбалмошной идеи.

Дойти до страшного вечного вопроса «а кто же я?» я не успела – надо было задраивать вагон, – а потом отпустило. Мы на двоих с половиной (Скворцов присутствовал, но не участвовал) поели взятых из дому вкусняшек и улеглись досыпать до утра. Перегон был длинный, заняться, пока «мышки» не проснутся, нечем. Я думала было уйти в тамбур почитать – вдруг этой парочке надо, но Скворцов почуял, опередил и ушел в свое купе. Лариса сделала вид, что так и было задумано, я сделала вид, что поверила, и полезла спать.

* * *

Скворцов привычно взгромоздился на верхнюю полку, лег, закрыл глаза и сделал вид, что спит. Не для окружающих, мнение кого-либо на эту тему его не интересовало, а для себя самого. Иногда удавалось убедить психику и действительно уснуть. Иногда, как вот сейчас, включался гребаный Робеспьер, сиречь аналитик. Включился и давай вынимать из памяти симптомы предполагаемой Ларисиной болезни. Параллельно память заносило. Так заносит лихача на гололеде. Сейчас вот вспомнилась купленная в коммерческом ларьке в году, кажется, девяносто втором настоящая данхиловская трубка. Деньги за нее продавец просил настолько смешные, что Скворцов и задумываться не стал, купил сразу.

Тема торговли под стук колес отфутболила память к давно покойному магазину «Железнодорожник», таившемуся за насыпью, между легендарной студенческой пончиковой и дендрарием. Скворцов заходил туда не раз и не два, больше на экскурсию, чем в расчете что-то купить. А продавались там, помимо мелкой галантереи и железнодорожных аксессуаров, например, настоящие керосиновые лампы «летучая мышь», чугунные печные дверцы и прочие удивительные вещи. Что-то в этом магазине было от сельпо, что-то от комиссионки, впрочем в те времена многие магазины выглядели странно. После импортного баночного пива в отделе грампластинок и оригинального диска «A Hard Day’s Night»[66] в деревенском лабазе он не удивлялся уже ничему. «Железнодорожник» одарил Скворцова отличным бритвенным станком и универсальным ключом проводника, который потом не раз пригодился. Теперь от всей этой роскоши осталась только бритва. И не привычная «Жиллетт платинум», а та, которая Оккама. Однако, увы, ничего путного отрезать не удалось.

* * *

Утром вагон был безлюден, только у туалета отирался в ожидании юноша бледный. Я просочилась мимо. Вы как хотите, а мне нужен нормальный кофе, который дают в вагоне-ресторане.

Через сорок минут я вернулась уже полностью довольная жизнью и обнаружила, что жизнь психвагона началась. «Мышки» сидели и добросовестно ставили галочки в бланках. На меня косились не без трепета: видно, Лариса навела шороху. Интересно, где она сама? А, нет, знаю где.

Скворцов сидел в служебном купе и заполнял Миссисипский опросник[67]. Лариса расположилась на той же полке и пинала его босой пяткой в бок.

– Не люблю равнины, – сказал он, увидев меня. – Наверное, травма какая-то. – (Лариса снова пнула.) – Я как-то ехал на автобусе, вышел ноги размять, а вокруг все плоское. Земля, небо, трава. Все, короче, как грудь у некоторых.

– Например, у тебя, – сказала Лариса.

– Например, у меня, – согласился Скворцов. – Так вот, меня чуть не затошнило.

– Просто ты привык к горам. Тебе они снятся. Правда снятся?

Скворцов не ответил, но по глазам было видно… Черт его знает, что по ним было видно. «Что-то», – сказал бы любой нормальный психолог. За окном промелькивал заснеженный лес. В общем-то, этот пейзаж будет и сегодня, и завтра, и послезавтра. Если бы я имела соответствующий талант, занялась бы проблемами дорожного гипноза. Наверняка такой существует.

– Этот тоже готов. – сказал Скворцов, отодвигая бланк. – Плутчика и копинг-стратегии[68] я заполнил раньше. А теперь мне нужно… пиво. – И он ловко выскользнул из купе, увернувшись и от Ларисиной пятки, и от всего остального.

Оставлять себя на растерзание подруге я не решилась и сбежала заниматься непосредственной работой проводника. Когда Лариса отойдет, вернусь в купе и обработаю тесты. Ночью будет Зима, а мне бы еще опросить Скворцова.

Я пропылесосила дорожку и купе, подбросила в титан новый топливный брикет, сделала все остальное, что было у меня в шпаргалке, и вышла в тамбур охолонуть: все же в вагоне было жарковато.

В тамбуре между серебрящимися от инея стенами меня встретил Скворцов.

– Тебе не понравились результаты? – спросил он.

– Я еще не проверила, но, по-моему, вы псих.

– Давай уже как-то окончательно на «ты». А то неудобно получается.

– Хорошо. Ты псих, так лучше? И вообще, дай мне сигарету. Надоело быть пассивной.

Активной быть оказалось неплохо. Особенно в мерзлом тамбуре. Контраст между внешним холодом и умноженным сигаретой внутренним теплом увеличил количество гармонии в мире. И этой гармонии хватило надолго.

Мы провели железнодорожные методики, пообедали. Я помогла подруге с обработкой ее соционики, быстро проглядела скворцовский миссисипский (подтвердила для себя, что он псих), слопала купленного у бабки на станции печеного карася, поговорила с психом, пока Лариса раздавала направо-налево «робеспьеров», «гамлетов», «жуковых» и «гексли». Кто такой этот Гексли, я тогда понятия не имела. Потом выяснила: английский зоолог, адепт и популяризатор эволюционной теории – но к делу это не относится.

Ночью, пока Лариса прощалась со Скворцовым, я читала прихваченные с собой «Прозрачные витражи» Лукьяненко и ни о чем достойном упоминания не думала. Или старалась не думать. Связка «я – афган – скворцов» не давала мне не то что покоя, просто постоянно напоминала о себе. Что изменится с расстоянием, я не знала. В плеере второй за полсуток раз выпал Паша Фахртдинов.

Тепловозным гудком Ночь наполнится и перельется, Лишь две рельсы стальным кипятильником Будут стараться согреть эту стужу. Это будет потом, А пока нам с тобой остается…[69]

Лариса высунула голову из купе за полчаса до Зимы и за минуту до принятия мною решения идти колотить в дверь. Следом, а точнее, отстранив ее, вышел полностью собранный Скворцов. Я посторонилась, давая ему дорогу.

– Ты мне пиши, ясно? – распорядилась Лариса.

– Куда? У тебя же нет сотового.

– Есть. В смысле будет. Вот номер. – Она протянула Скворцову мятую бумажку, задвинула дверь и яростно завозилась по ту сторону.

Близость станции я уже чувствовала каким-то новообретенным проводницким чувством. Но вот поезд начал тормозить, поплыл, поплыл и замер пустой перрон. Я отперла дверь и потянулась опустить лестницу, но Скворцов остановил меня, подмигнул и спрыгнул.

– Всегда хотел так сделать. – Он кивнул мне, развернулся и пошел в темноту.

Сначала было тяжело, но с каждым шагом движение давалось легче. За зданием вокзала торчал одинокий жигуленок, подпираемый долговязым шофером, курившим лихо заломленную папиросу.

– Чё, поехали? – спросил шофер.

– Поехали, – кивнул Скворцов.

Мы стояли и смотрели на удаляющиеся фары. Лариса была… не знаю, как описать. У нее светились глаза, от нее шибало электричеством. Что это – ярость, радость, боль или еще какая эмоция, я понять даже не пыталась.

– Между прочим, – сказала она, – никакой станции Зима на самом деле нет. Днем ее просто не существует, поэтому поезда сюда приходят только ночью.

– А Евтушенко? Он-то тут жил. И не только ночью, наверное. И те, кто знал Евтушенко, тоже видели его…

– Ха! – Лариса не могла не оставить последнее слово за собой. – Так Евтушенко-то тоже не было. Его придумали шестидесятники.

– Был, – сказала я убежденно. – Я его видела и даже трогала. Но я не об этом. Я днем обработала опросники Скворцова. Ты бы как-то поосторожней с ним. По миссисипскому опроснику для комбатантов – он полный псих. А ты его пяткой в бочину и не только…

Впереди заворочался, потянулся хвостом вагонов наш электровоз. Начинались последние сутки пути. О Скворцове мы больше не говорили, только ночью Лариса перевесилась со своей полки и с того же места, на котором закончила, ответила:

– Он мне не опасен. Даже когда у него эти приступы, не опасен. Просто бесит немного.

Так мы доехали до Иркутска. Дальше поезд шел уже без нас, а мы отдыхали сутки и отправлялись обратно уже с другим составом и другими «мышками», к которым, я надеюсь, не будет оснований применять методики, специально разработанные для участников боевых действий, получивших по факту и итогу посттравматическое стрессовое расстройство. Таких, как я, например.