Мы учили профориентацию. Вернее, пытались. Муть была несусветная и запоминаться никак не хотела. За окном тоже была сплошная муть. Лариса лежала на животе и болтала ногами.

– Как скучно. Может, ну ее?

– Да брось ты, сдадим, – отмахнулась я.

Кладбища почти не было видно из-за метели. Только два фонаря вдоль ограды. Мертвецы прекрасно умели обходиться без света.

– Есть будете? – В комнату заглянул Скворцов. – Или пока не сдадите, крошки в рот не возьмете?

– Крошки мы, пожалуй, возьмем. – Лариса натурально разыграла воодушевление.

На кухне было тепло и пельмени, запеченные в сметане с сыром. Сам Скворцов ел очень мало или не ел вовсе. Вот и сейчас он сидел даже не у стола, а откинувшись затылком на стекло балконной двери, и курил.

– Ты ему рассказала, – спросила Лариса, не переставая жевать, – сны эти свои?

– Сны? – поднял бровь Скворцов.

Вот совсем мне не хотелось рассказывать, особенно сейчас и особенно Скворцову. Но я, конечно же, рассказала. Не подряд, путано, перескакивая с того на это, но рассказала все, в том числе и про скворцовскую похоронку. Только момент, где мы с ним встретились в трамвае, упоминать не стала. При Ларисе это было бы неловко.

– А что похоронка? – Скворцов смотрел на меня и улыбался. – Перепутали, с кем не бывает. – Тон его был легкий, шутливый, и в глазах никакого этакого выражения не было, но я увидела и почувствовала подтверждение. Оно ничего не проясняло и не объясняло, кроме наличия самой связи. С отцом, со временем, со Скворцовым… В этом еще предстояло разбираться.

– А мне снились кошки, – вклинилась Лариса, – знаешь, Кити, она родила, но бабушка объяснила, что котята неправильные, с крылышками, и надо их утопить.

Разговор заглох, а чуть позже намертво забуксовала и профориентация. Я собрала тетрадки и попрощалась, хотя идти в метель не было никакого желания. Но еще меньше я хотела мешать Ларисе со Скворцовым, а если совсем по правде – боялась возникшей между мной и им связи.

Спускаясь по темной загаженной лестнице (какая-никакая, а отсрочка встречи с непогодой), я вспомнила. Тогда в очередной раз казалось, что война закончилась. Забылась, во всяком случае. Я ехала из школы, был первый учебный день восьмого класса, когда сообщили про Беслан. Подробностей никаких. Просто террористы захватили школу. Больше тысячи человек. Дети, учителя, родители. Потом я узнала, что триста четырнадцать из них погибли, а практически все остальные были ранены. Но это сильно потом, а тогда домой я пришла в шоке и в температуре. Свалилась, заползла под плед и все равно слышала радио. Новости давно закончились, жизнь шла дальше, а я не могла. Потом, правда, оказалось, что могла. Даже приняла участие в розыгрыше викторины и выиграла ручку «Pepsi» и маленький китайский радиоприемник. Бред, короче!

Я толкнула дверь, и погода тут же отхлестала меня по щекам ветром и снегом.

– Катя! Погоди! – Сзади ко мне подбежала Лариса. – Мы тут со Скворцовым подумали, и я решила покойникам Новый год устроить. – Она продемонстрировала мне большой пакет мишуры. – Ты с нами?

– Люди могут неправильно понять, родственники там… – сказала я и, разумеется, пошла.

Скворцов видел тропинки и подсказывал, куда ступить. Метель запуталась в кронах лип и почти не залетала сюда. Я гнала от себя банальщину вроде «мы вступили в другой мир». Мир был тот же, я это чувствовала и понимала.

– Не обидятся люди, – говорил тем временем Скворцов, – на Руси издавна принято на кладбищах веселиться, чтоб ушедшим не так грустно было. А этим тут грустно. Старое оно, кладбище. Некому приходить, радовать… Вот, добрались, кажется.

Лариса обмахнула от снега надгробие, но ничего не смогла разобрать. Порылась в карманах, вытащила маленькую гирлянду на батарейках и свечу в матовом стакане. Скворцов разлил шампанское в белый пластик и еще немного плеснул на могильный сугроб. Мы выпили. Лариса дернула за хвост хлопушки и радостно повисла на шее Скворцова.

Мне тоже хотелось на чем-нибудь повиснуть, но выбор был невелик – надгробие неизвестно чьего предка или эти черные липы, подпирающие метель. Я отвернулась и оттого первая заметила какое-то постороннее движение между могил. Кто-то шел к нам. Надо бы сказать Скворцову, подумала я, но не успела. Пришелец подал голос.

– Праздник к нам приходит… – прогудел он церковным басом и тут же перешел на нормальную речь. – Можно к вам, люди добрые?

– Говно-вопрос, – усмехнулся Скворцов, – только у нас, уж извини, погреться нечем.

– Будете шампанского? – спросила Лариса с расстановкой. – Только оно сухое. Брют.

Я видела, что она нервничает, и начинала нервничать вместе с ней и за нее. В последнее время Лариса сразу взрывалась, если что-то нарушало ее планы или ожидания.

– Брют – это правильно. – Незнакомец вынул из кармана мутный граненый стакан с неразборчивой надписью на борту, подставил. – Я Бомж, – представился он. – Бомж Олег, если подробно. Это как Джеймс Бонд, только по-русски.

Он выпил одним глотком. От повторения отказался.

– Скворцов, – сказал Скворцов с небольшой запинкой. – Лариса. Катя.

«Джеймс Бонд» кивнул, спрятал стакан и закурил. Потянуло неожиданно хорошим табаком. Мне пришло на ум слово «Мальборо».

– А давайте-ка, девушки, один тост без нас, – сказал Скворцов, увлекая пришельца обратно в темноту. – А еще лучше – возвращайтесь в дом. Тропинку видно, не заблудитесь.

– Это если нас зомби не съедят, – начала заводиться Лариса.

– Не съедят, – «успокоил» Бомж Олег, – всех зомби тутошние песики подъели. По зиме они всегда так.

Лариса хотела что-то ответить, но я потянула ее за руку. Кажется, моя внезапно обнаружившаяся связь уверенно развивалась в сторону телепатии. Или даже телекинеза, коль скоро Лариса, не сопротивляясь, дала себя увести.

* * *

Скворцов проследил из темноты, как девушки уходят. Это было просто: уходя, Лариса набросила на плечи продолжавшую сиять гирлянду.

– Ты знаешь, чья там могила? – спросил Бомж Олег через минуту.

– Знаю, – кивнул Скворцов. – Помнишь, я про девочку говорил? Она в Америку едет, типа лечиться, а на самом деле… Ну, не придумал никто еще лекарств от этого. Я бы отговорил, только нету у нее ничего здесь. А там хоть что-то новое. Плюс к жизни. Плюс в карму. Тут она мне, слышь, чего сказала. Вдруг, говорит, я такая несчастливая, что самолет упадет, и я ничего не увижу? Вот, пришел к прадеду ее. Попросил, чтобы присмотрел.

Бомж Олег вздохнул и перекрестился. Помолчали.

– Ты чего, кстати, комедию ломал? Мог бы и представить меня своим барышням. Я аж растерялся. Подумал, контузило тебя опять, перезабыл все.

– Сам не знаю. – Скворцов уронил под ноги окурок и затоптал. – Долго объяснять. Не хотелось. Разные истории. Ты – это ты. А они… не поверишь… хиппи.

– Я думал, хиппи только до первых заморозков бывают. – Бомж Олег со значением покивал. – Стало быть, адаптируется порода. Ты, кстати, похоронку-то свою сохранил?

Скворцов кивнул.

Больше не говорили. Постояли, попрощались рукопожатием и разошлись. Один держал путь на светящееся окно седьмого этажа, другой – в привычную спасительную темноту. Только ушел недалеко. Остановился. Провел пальцами по лицу, будто сминая, сдирая с себя «джеймс-бондовскую» маску, глубоко вдохнул и выдохнул полные легкие чего-то противного, горячего. Сунул руку в карман пальто и вытащил желтое пластиковое яичко вкладыша из киндер-сюрприза, задумался, пытаясь понять-увидеть-почувствовать все огромное кладбище. Но живых душ там больше не было. Только грелись на вытаявшей за Скорбящей Матерью теплотрассе собаки.

* * *

Утром по дороге на экзамен я обнаружила в кармане толстовки маленькую зеленую машинку из киндера и очень удивилась.

* * *

Праздники еще давали о себе знать треском фейерверков. По небу над крышами скакали зеленые и розовые зарницы. Не спалось. И предчувствия никакого не было, и вкуса пепла на языке, запаха пластиковой едкой гари.

Лариса проснулась от заполошной трели скворцовского телефона. Скворцов, не открывая глаз, нащупал трубку, выслушал, одним длинным движением перетек в вертикальное положение.

– Ты куда? – сонно спросила Лариса.

– Спи. – Он уже одевался.

– Я не сплю. Куда ты?

– «Скатка» горит.

«Скатка» – дорогой и пафосный клуб в центре города, непонятным образом позаимствовавший название у неформальской вписки девяностых, – начинала когда-то сермяжным пивняком без названия и перспектив. В те годы Скворцов захаживал туда и помнил почему-то земляной (хотя быть такого не могло) пол, стеклянные банки вместо кружек и омерзительное, с железистым привкусом пиво, после которого любое другое, даже самое хорошее, было уже «не то».

– Подожди, – сказала Лариса, – я соберусь.

– Ты никуда не пойдешь.

– Я психолог.

– Ты недопсихолог. Лежи и спи. Я вернусь.

Лариса вылезала из кровати в футболке:

– Я тебя не пущу.

Скворцов говорил очень тихо, очень ровно и все правильно, но от этого ее захлестнула волна нерассуждающей ярости. Она размахнулась изо всей силы, влепила ему пощечину и отскочила, как кошка. А Скворцов… Скворцов повернулся уставным движением через левое плечо и вышел, бесшумно притворив за собой дверь.

До квартиры, которую снимали на двоих Вова и Сева, Лариса добралась, едва не околев. Мороз был градусов под тридцать. Дверь ей открыл Сева, в длинных семейных трусах и жилетке дорожного рабочего на голое тело.

– Разбуди Вову.

– Ты чего? Эй! Ты куда?

– Хорошо, что подъездная дверь не работает! – крикнула Лариса, сдергивая с Вовы одеяло. – Одевайся, нам надо быстро ехать на такси, ты платишь, если что.

– Куда?

Лариса уже кидала ему джинсы, носок, рубашку.

– «Скатка» горит!

Пока Вова расплачивался с таксистом, Лариса выпрыгнула и понеслась к толпе, заполнившей сквер. Мир виделся негативом: белые, все в инее, деревья и черное между ними – толпа. Сполохи мигалок тоже казались лишенными цвета. Пробиться к самой «Скатке» было нереально. Лариса полезла на сугроб и увидела. Тело на снегу, рядом еще одно и еще. За кустами мужчина на четвереньках. Его обильно рвет чем-то розовым.

– Матерь Божья!

– А жертвы? Жертвы есть?

– Дорогу, блядь! Разошлись на хер!

– Помогите кто-нибудь…

Девушка в измазанном сажей платье стоит как статуя, а с шеи ее, с порванной нитки раскатываются черные бусины. Дальше Лариса отвернулась. Взгляд заметался. В какой-то момент в фокус попал Скворцов. Вот он роняет в сугроб тело в пожарной униформе, рвет зубами колпачок иглы, отбрасывает использованный шприц. Лариса не видит его, он не видит Ларису, а меня там вообще не было. Я сама ничего этого не видела. Только афишу в трамвае: «Праздничный вечер в „Скатке“! Огненная феерия…»

Ларисе сделалось плохо, и Вова увез ее, никакую, к себе.

* * *

Лариса в кои-то веки позвонила с мобильного:

– Помоги мне! Он вернулся, а я боюсь!

Я не стала выяснять подробностей, собрала портфель, ноутбук, телефон, плеер, сказала, что иду к Ларисе, и ушла. Странное чувство. Если раскладывать жизнь на кирпичики простых действий, становится легче. Мысль не успевает конденсироваться, обрести собственную плоть, волю и начать ломать, подчинять себе. Главное – не останавливаться, приставлять и приставлять кирпичики.

– Ну наконец-то! – сказала Лариса, открыв дверь. – Он спит! Он странно ведет себя. Все, я больше не могу, я ухожу, поброжу, а ты оставайся.

– Нет! Стой!

– Пожалуйста! Совсем немного! – Она уже надевала шубу, завязывала боты. Лицо бледное, голос прыгает. Рука не поднялась ее останавливать.

– Только на час. Хорошо?

Лариса кивнула и исчезла. Я осталась одна. Скинула тулупчик, села и стала надеяться, что Скворцов не проснется. Ноут открывать даже не пыталась, смотрела на лежащего в смятых простынях человека, узнать в котором Скворцова получилось с трудом.

…Последствия давней контузии проявлялись не часто – два-три раза в год. Поначалу это приводило к разнообразным и, как правило, неприятным казусам. Самое поганое, самостоятельно вспомнить, что` он чудесил в приступе, не было никакой возможности. С какого-то момента он научился приступ подкарауливать, научил тело забиваться в какую-нибудь щель и пережидать. Оставался свист в ушах. Тоненький и противный до головокружения.

Почему пришел домой, он не помнил. Не помнил вскинувшуюся и отпрянувшую в страхе Ларису и уж тем более не помнил, как говорил:

– …они придут и попытаются выбить дверь. Не надо геройствовать, поняла? Никакого геройства. Никаких звуков…

Скворцов очнулся и обнаружил себя в постели. Его все еще знобило.

– Вы как? – спросила я, заметив движение.

– Кто там? – хрипло спросил Скворцов.

– Катя. Лариса скоро придет, – сказала я, – надеюсь.

И тут что-то произошло. Ниточка серебристая из распущенной парашютной стропы натянулась и лопнула на середине стежка. Меня долбануло своей-чужой болью. Я судорожно сглотнула кусок воздуха.

Квартира не сильно, но заметно изменилась. С обоев исчез аляповатый дешевый блеск, проступили полосы и узоры темной медью по буро-зеленому. Кладовка снова стала кладовкой, отгородившись от меня белой филенчатой дверью.

Скворцов резко сел, озираясь, покачнулся, поймал равновесие и сфокусировал взгляд на щелкнувшей замком входной двери.

Вошла Лариса с авоськой, полной продуктов. На ней была черная, незнакомая мне шуба и пуховый платок.

– …ваша мама пришла, молока принесла. Знаете, в нашем магазине почему-то не продают цикорий. Мне мама сказала, что он жутко полезный.

– Мама?

– Мама-мамочка-мамулечка…

Я извернулась и поймала руками концы разлетающейся нитки. Я отчего-то знала, что, если этого не сделать, мир никогда не станет прежним.

* * *

Чувство, что мир никогда не станет прежним, было для Скворцова всегда мучительным. Или это он сам отставал, не умел зацепиться. Вот и очередной год, как и все годы, прошел бестолково. Он смотрел из окна, как страшно и весело взрываются над крышами фейерверки. Город пережил траур по пожару в «Скатке» в аккурат к очередному празднику и спешил наново радоваться жизни. Лариса ушла к друзьям, звала с собой, но он отказался. Почему? Сам не знал. Просто он устал быть несчастливым, а другим – так и не выучился.

В глубине комнаты горела новая, совместно купленная гирлянда. И елка была настоящая, живая, только чуть кособокая. Игрушек совсем мало. Как в мультике про Простоквашино, только у Дяди Федора и его зверей был полный чердак антиквариата, а у него только лапы и хвост. Скворцов пил из горла коньяк и мазохистски удерживал себя от очередной сигареты.

В детстве гирлянда в доме была одна, много раз чиненная изолентой, капризная, с лампочками, похожими на крашенные зеленкой и марганцовкой пипетки. Раньше, задолго до рождения Скворцова, гирлянда умела мигать. Дед сделал «цветомузыку» из часов-ходиков, моторчика и металлической щетки, обегавшей циферблат по кусочкам фольги. Много позже, разбирая оставшиеся от деда вещи, Скворцов отыскал эту «адскую машинку», попробовал наладить, но не преуспел, о чем жалел до сих пор.

И плевать, что сейчас можно купить любые фонарики – хоть мигающие, хоть нет. Только уже не надо и не хочется. И сладкие подарки – бери не хочу, и тоже не хочется. А те, из детства, до сих пор помнятся. Два мандарина, шоколадная плитка, большая конфета-ириска «Чиполлино», розовые карамельки «Мечта», сосательные «Дюшес» и «Барбарис», с начинкой «Маска», «Каракумы», «Ласточка», «Ромашка». Он как-то нашел в интернете список и удивился: память сохранила все. Даже больше, чем хотелось.

Память причудливо тасовалась стеклышками калейдоскопа и собиралась в узоры снов. Сегодня привиделся Новый год в каких-то горах. Всей подготовки к празднику – елочка, сымпровизированная Молчуном из трех автоматов, пулеметной ленты и десятка выкрашенных в разные цвета ручных гранат. В кунге жарко так, что кажется – натоплено. На откидной койке давит на массу Колчим. Спит он всегда очень тихо, будто умер. Вот убьют – никто и не заметит разницы.

– Отпразднуем, – веселится Молчун, – я там, – он тычет корявым ногтем в потолок, – таких хорошеньких девок себе присмотрел…

Скворцов взболтал коньяк в бутылке, тяжело поднялся и пошел на кладбище. Лет десять назад он получил от Колчима письмо. Тот писал бессвязно и предельно неразборчиво. Из письма удалось выудить, что с головой у мужика стало совсем хреновато. То ли она отваливается, то ли хуже. Еще писал, что совсем не может ходить по траве. Только по асфальту, вот так-то. Вторую часть письма, начинавшуюся с «а помнишь», Скворцов читать не стал. Потому что помнил и в дополнительных напоминаниях не нуждался.

Ни ветра, ни снегопада сегодня не было. Кладбище казалось прозрачным. Это была не настоящая прозрачность, глюк, иллюзия, картинка с эффектом присутствия. Черные одинаковые стволы да заснеженные решетчатые пирамидки с крестами и звездами наверху. От реальности осталась только тропинка к могиле Марусиного прадеда. Скворцов шел по ней и прихлебывал из горла. Какого хрена он снова купил коньяк? Водка и дешевле, и по организму так не бьет.

В какой-то момент он понял, что могила осталась далеко позади, а он все идет и идет. Вот уже и придуманное психикой кладбище исчезло, уступив место реальному, с буреломом и темными косматыми надгробиями. И свет костра впереди был самый что ни на есть реальный. И тени возле. В одной из них безусловно опознавался Бомж Олег. Рядом куталась в черное длиннополое пальто молодая, если судить по повадке, женщина. По другую сторону огня ломал заснеженные ветки высокий чернявый парень в незнакомом Скворцову зимнем камуфляже.

– Надел бы ты шляпу, тебе в самый раз шляпа, – говорила женщина.

– Зачем? У нас самый лютый мороз – четыре градуса. Не зима, а сплошное надувательство.

– Людно у тебя нынче. – Скворцов подошел и отсалютовал бутылкой.

– Гости. – Бомж Олег вынул из сугроба за спиной складной туристический стул и предложил Скворцову.

– Садитесь к нам, – улыбнулась женщина, – я Рита, а это…

– Плотва. Если по паспорту, то Кирилл Плотвинин. Но паспорт я потерял, надеюсь, что навсегда.

Скворцов назвался сначала по фамилии, а потом, подумав, добавил:

– Лучше, наверное, Док. Страшная банальность из серии «войнушка по НТВ», но я привык.

И он пустил бутылку по кругу, за которым ходил в темноте, ходил и смеялся Бомж Олег. Ходил вот так и посмеивался.