Мы снова не виделись несколько дней, и я поймала себя на ощущении, что Лариса исчезла навсегда. И это не максимализм, точнее, не мой максимализм. У нее все по верхнему краю, без полутонов и компромиссов. И то, что, уходя навсегда, она обычно возвращается как ни в чем не бывало, картины не меняет.

А сегодня она позвонила с незнакомого городского номера. Привет, говорит. Давай, говорит, в три встретимся. У театра на нашей лавочке. Разговор есть. И гудки отбоя. Может, у нее жетоны закончились. Хотя какие, к дьяволу, жетоны? Другое тысячелетье на дворе. Я о жетонах только то и помню, что покупать их нужно было на почтамте. Зайти, что ли, спросить? Все равно по дороге. Бред какой.

Ларису я заметила издалека. Ну а кто еще в относительно здравом уме будет сидеть на спинке занесенной снегом скамейки в шубе цвета зеленки? Вокруг сновали и ссорились голуби. Лариса бросала им семечки, но не широкой горстью, а нарочито по одной.

– Какая у тебя… летняя шуба, – заметила я.

– У меня была синица, – сказала Лариса печально. – Она тоже любила семечки, а потом улетела.

– У тебя голос грустный.

– Да. Голос грустный. Невесело мне. Ничего не получается.

– У кого?

– У всех. Мы сегодня у Дениса на квартире были, вечеринку готовили. Все, такие, гирлянды притащили, мишуру эту китайскую, фигню всякую. Я, такая, говорю: а как же хиппи? А они… Какая разница, говорят… Что, хиппи праздник не отмечали? Какая разница! Прикинь…

– Ты зря их заставляешь. По-моему, не надо. – Я говорила осторожно, но Лариса все равно будто не слышала:

– Я приняла все, я отказалась от всего. Но вот они, машины, которых не было, магазины, которых не могло быть, люди в одежде, которую еще не придумали. Джинсы дырявые не потому, что проносились, а просто мода. Теперь – все мода, все игра и электроника. Я электронная, я с молоком матери… нет, не с молоком, но современные дети – с молоком.

Я понимала ее, мне нечего было возразить.

– Лара… – сказала я. – Мы же психологи. Мы знаем, что можно понять и сделать через игру. Можно мы будем знать, что играем? Легче будет…

Наглый взъерошенный воробей сел на зеленый мех, повернул голову туда-обратно с таким победительным видом, что мы обе рассмеялись. Для полного счастья не хватало только солнца, низкие серые тучи – непременный атрибут нашей зимы, сколько ни надевай зеленых шуб, сколько ни крась волосы в рыжий солнечный цвет.

И был вечер, и была ночь, а утром снег переливался и искрился, точно зимой и не бывает пасмурно. Я даже шаг замедлила. Сегодня можно. В институт – ко второй паре. Я позавтракала и пошла счастливая. Думала по дороге: «Вот мы говорим „в вуз“, „в институт“, подчеркивая тем самым новую жизненную ступень. А мама с подругами, наоборот, шли на свой филфак – „в школу“, не хотели рвать связь с детским прошлым».

Настроение закончилось сразу за дверями нашего корпуса. Шагнула из утренней солнечности в сумрак вестибюля – и все. Предчувствие, может. Я, как известно, очень интуитивная личность, меня сама Воронова проверила.

Собственно, предчувствие не обмануло. Мимо меня в сторону деканата пролетела на рысях Лиза, второй месяц секретарствовавшая на кафедре практической психологии. Следом мрачно реяла «сама Воронова». Для комплекта не хватало только Димы, но он редко теперь показывал нос из компьютерного класса. Ни с ним, ни с Лизой я после того дня рождения практически не общалась. Или они со мной. Что-почему – я была не в курсе.

Один раз на перерыве я прижала Диму к стенке и спросила прямо. Он в ответ промямлил, что «должен подумать» и «он не уверен». Я попросила его сообщить о результатах размышлений. Он кивнул и через неделю, не таясь, сошелся с Настей с нашего курса. Настя смотрела на меня и боялась. Пришлось поговорить с ней как психолог с психологом. Договорились, если что, обменяться опытом.

С Лизой сложнее. Мы держали нейтралитет. Это было неправильно и трудно. Особенно после того, как я застала их с Димой в аудитории, распевающих под аккомпанемент общих наушников «и тогда мы любили друг друга, забывая, что ты такая сука». Может, я ошибалась, но мне это казалось предательством.

В аудитории было людно и весело. На передней парте что-то старательно записывала в тетрадку Оля, морщила лоб, воздевала вверх указательный палец, иногда декламировала. Понятненько. Очередной прилив вдохновения. А пишет она, конечно же, стихи.

В углу у розетки Вова показывал с ноутбука прикольные картинки. Лариса сидела с ногами на подоконнике и грызла чупа-чупс. Свою замечательную шубу снять она не удосужилась.

– Привет! – заорала Лариса, завидев меня. – А у меня вши.

Интонация была такая, будто бы она выиграла крупную сумму в лотерею.

– Вши? – встревоженно спросил Вова.

– Ага, кто-то подарил. Теперь моюсь специальным шампунем от вшей. Классно!

Я смотрела на Ларису и гадала, очередная это эскапада или действительно где-то подхватила.

– Слушайте! – сказала Оля и прочла:

Мы примеры решать не хотим, На доску уж давно не глядим. Дайте лучше трубу, Мы пойдем на войну И страну от врагов защитим.

Мы бежим, красным флагом маша, Отдыхает от иксов душа. И ни ночью, ни днемМы с пути не свернем, Всех забьем прикладóм калаша.

Ни за что не вернемся назад, Нам кремлевские звезды горят. Хоть за нами Москва, Но надежда жива, Все пройдет наш отважный отряд.

Дружно встанем за наш интеграл, Чтобы враг его с боем не взял. Пусть с ума мы сойдем, Пусть в окопах падем, Нам победу Ньютон завещал!

Все покатились. У Оли талант. А еще ей сегодня пересдавать пропущенную по болезни контрольную по математике. Разумеется, на отлично, в этом я ни секунды не сомневалась. Удивилась только длине стихотворения. Оля обычно пишет короткие:

Лебедя улетели на запад, Лебедя улетели на юг, Лебедя улетели на север, Лебедя улетели совсем. Лебедя, лебедя, лебедя…

И такое вот еще. Трагическое:

Собачка выла на луну, Пойду собачке помогу[54].

– Ты в шубе будешь сидеть? – спросила я Ларису.

– Я еще не поняла, – ответила она, – останусь или нет.

– Как ты это себе представляешь? Мы на второй парте.

В кабинет вбежала Воронова. За ней Лиза. Огляделась и юркнула на свое место. У меня снова зачесались предчувствия. Или это Ларисин педикулез такой заразный.

– Друзья! – патетически возвестила Воронова. – У меня для вас трагическое сообщение… Мы… Наш факультет… лишится гордого имени Вольфа Григорьевича Мессинга. – И замерла, ожидая реакции.

Какой, интересно? Историю факультетского имени мы, конечно, знали, но отношение к этому было легкое, необязательное. Ну не застали мы времена, когда заводы, фабрики и пионерские отряды с колхозами боролись за право носить чье-нибудь имя. Это с одной стороны. А с другой – легенда все-таки.

Артист, менталист и парапсихолог Вольф Мессинг прибыл в наш город холодной послевоенной зимой. Падал косой липкий снег, рыжий металлургический дым смешивался с низкими тучами. Театр был переполнен. Мои прадед и прабабка, говорят, тоже там были. Прабабка из любопытства и тяги к чуду, прадед – скорее, из скепсиса. Он прошел всю войну сапером и к чудесам относился специфически.

Мессинг говорил с акцентом, но очень внятно и очень просто. Совершенно не пытался напустить мистического тумана, не стремился показать себя. Просто говорил – о нашем городе, о душе, индивидуальной и не только. Ему задавали вопросы, он отвечал. Иногда разводил руками: извините, я не могу это объяснить, просто вижу.

Даже прадед оценил такую честность. И тогдашний ректор нашего вуза тоже оценил. По легенде, он долго разговаривал с Мессингом после концерта. Утром они расстались друзьями, а после Вольф Григорьевич стал приезжать постоянно. Он стал центром кристаллизации нашего института психологии, стоял у истоков «теории арки» и концепции «человека волны». Якобы…

– Теперь мы узнали правду! – Голос Вороновой дрожал. – Мессинг никогда не был в нашем городе. Не писал про «человека волны». Не владел телепатией. Доказано, что все это ложь! Памятная доска будет демонтирована, имя Мессинга из названия вычеркнуто.

Дальше ее совсем понесло. Как мы дожили до перерыва, не понимаю.

– А я знала! – заявила Мила, как только мы вырвались. – Я читала! Про «человека волны» вообще придумал один журналист. Он писал как бы от лица Мессинга. Фейк такой. А потом сам и разоблачил. Я знала!

– А история с сыном Сталина?[55] Когда самолет разбился, люди погибли, а он спасся.

– Просто взял и не полетел. Знаешь, сколько таких случаев на самом деле… А Мессинга, если хотите знать, вообще не было.

– Но моя прабабка и прадед были у него на концерте, – сказала я.

– Ну и что? Просто они не знали, на что смотреть.

Лариса молча куталась в шубу и барабанила ногтями по расписанию. Дальше у нас физика. Значит, за перерыв нужно успеть переставить парты. Препод – мужик и сам по себе противный, да еще имеет дурную привычку наматывать круги по аудитории. Элементарный эксперимент – сделать проходы узкими и неудобными. Он пройдет раз-другой и сам не заметит, как окажется «заперт» перед доской. Нам на психологии поведения пример приводили.

Наблюдая за группой студентов, преподаватель заметил, что стоит ему подойти к окну аудитории, группа теряет интерес, засыпает, но только он направится к двери – интерес многократно возрастает. Так и читал потом лекции, стоя в дверном проеме.

– Ты пользуешься инетом! – уверенно обвинила меня Лариса. – Я так и думала. Это ничего. Я тебе дам бумажку, я там кое-что написала. Выложи в Сеть. Вдруг кому важно. Вечером еще позвоню.

Бумажка была вполне в ее стиле: «СПАСЕМ МЕССИНГА ВСКЛ ФАКУЛЬТЕТ ТЧК ПОЛНОЧЬ ТЧК».

* * *

Вечером Лариса не позвонила. Мне, во всяком случае. Я даже задумываться не стала, не успела она или не сочла. Какая разница, я все равно собиралась пойти. Раньше мы с подругами часто выбирались гулять поздно вечером или даже ночью. Брали с собой гитары, фонарики, песенники, оставшиеся после бард-лагеря. Сидели или у театра, или в скверике с памятником Пушкину, там, где еще на заднем плане резные такие, под бронзу, иллюстрации: «Руслан и Людмила», «Царевна Лебедь», «Золотой петушок».

Пушкин в сумерках стоял удивленный и задумчивый, а мы смеялись и пели. И всегда за этим очень близко подкарауливали слезы. Чуть отвлечешься – и вот они. Ярко помню: девчонки на голоса выводят «выйду ночью в поле с конем», а я отвернулась и реву. Чего реву – не помню, просто стараюсь песню не портить.

За полчаса до часа икс я собралась и понеслась в универ. Мимо парка со странным домом, мимо общаг и железной дороги, вдоль темного – ни единого света – географического корпуса.

Старое здание – странное зрелище ночью. Там внутри, наверное, призраки студентов скрипят половицами, двигают стулья, елозят попами по до блеска отполированным столешницам.

Над входом в наш корпус горела дежурная лампочка и мельтешили тени. Легки на подъем братья-психологи. И оказывается, не только. У крыльца я обнаружила сестру моей одноклассницы Элю с черным гробиком скрипичного кофра за спиной.

– Привет! Сколько зим! Хочешь кофе? – обрадовалась она. – У меня термос.

– Давай.

Эля отвинтила крышку, и над нами воспарил, распространяясь, запах кофе. Кто-то незнакомый тут же достал мандарины, и мандариновый запах немедленно возник и поплыл в сторону дендрария.

– Ты чего здесь?

– Лариса позвонила, позвала поиграть.

Дверь факультета распахнулась, и на крыльцо вышли Денис, Лариса, Вова и еще кто-то из девочек.

– Заходите внутрь, только если верите в Мессинга, – громким театральным шепотом возвестила Лариса.

– Только тихо, – нормальным голосом добавил Денис.

Лариса улыбалась не губами, а всем своим, если можно так выразиться, естеством. Она была горда. Она чувствовала себе самой главной. Она это придумала, организовала, втянула Дениса.

Мы прошли темным вестибюлем и спустились в подвал. Обычно там мы занимались физрой. Сейчас стены спортзала были занавешены белыми полотнищами, на шведскую стенку приделан портрет Мессинга, тот самый, из коридора второго этажа. На полу перед портретом сияло множество свечей. Показалось, сотни. И людей, набившихся в спортзал, тоже, казалось, сотни.

Эля с расчехленной уже скрипкой шагнула вперед, тронула смычком струны, и живой звук поплыл над головой.

– Мы верим в тебя, Вольф Мессинг, и мы не верим, что не ты открыл наш факультет, – сказала Лариса. – Не верим, что ты выдумка. Верим в «человека волны». – Она говорила как сомнамбула, протягивая руки к портрету. – Мы видели, верили, что ты велик. Прочь наветы!

– Что здесь происходит? – раздалось от двери. Охранник обвел собрание лучом фонарика. – Кто разрешил?

– Позвольте. – Вперед пробрался Денис. – Я старший преподаватель…

– Тем более, – отрезал охранник, – должны понимать… Давайте по-хорошему…

– Пять минут! – В разговор вклинилась Лариса. – Неужели нельзя…

– Нельзя, – охранник нагнулся и загасил ближайшую свечу пальцами, – пожарная безопасность.

Когда зал опустел, он стрельнул лучом в портрет: «Что, брат, скинули? Терпи, чего уж…» Постоял еще немного, запер спортзал и поплелся нога за ногу к себе на пост. Охранник был немолод, сутул, рыжеволос. Если внимательно приглядеться, становилось заметно, что с левой стороной лица у него что-то не то. Засыпая на своем посту, он видел звезды величиной с ладонь, близкий ломаный горизонт, пыльное облако от идущей впереди коробочки. Некоторые звезды вдруг внезапно начинали падать по пологой дуге, и скользила вдаль тень транспортного «ила». Мы едем через Шинданд[56].

* * *

Я тоже вижу это. Я тоже трясусь на броне вместе с парнями. Мы травим анекдоты и ржем, хотя за ревом моторов не слышно ни черта.

Вот откуда оно берется? Я же об этом ничего не знаю! А еще прежде мне никогда не снились такие мгновенные сны. Снились другие – длинные и тягучие, как смешанная с пылью слюна, которая прилипает к деснам, к языку и почти не смывается отвратительной, отдающей алюминием водой из фляги.

На днях (я запомнила, забыла, а теперь снова вспомнила) мне снился Файзабад. Проснувшись, я даже слово записала. То есть было еще сложнее. Мне снилось, что я еду в трамвае и мне снится этот чертов Файзабад[57]. В Афганистане, если не знаешь название населенного пункта, ни за что не поймешь, где ты. Приметами могут служить горы. Или река. А все остальное – руины стен и холщовые навесы. Сгоревший БТР напротив нашей медсанбатовской палатки. Обезглавленный танк у рыночной площади. Мухи с чайную ложку, худые крысы, жара.

Я тоже худая, как крыса. И злая, как сто, нет, тысяча крыс. Я сижу и вытягиваю нитки из белесой парашютной стропы. Снова кончился шовный материал. И бинты тоже кончились, но бинты можно прокипятить.

Вечером играем свадьбу. Женька, тоже операционная сестра, выскакивает за Виталика, старлея из 860-го[58]. Девчонки уговаривали ее не торопиться, расписаться в Союзе, а она только пожимала плечом. Чего тянуть-то. Вдруг его завтра убьют. И меня… Нас.

Я просыпаюсь от толчка. Трамвай на повороте разбирает радикулитная трясучка. Во втором вагоне за два стекла от меня я вижу Скворцова. Он тоже видит, и узнаёт, и что-то говорит, но я не умею читать по губам. В этом сне – не умею.

Еще толчок – и я просыпаюсь окончательно. В наушниках «Снайперы»:

Меня встретит хозяйка и посмотрит на часы. И тогда я пойму, что мой дом сгорел. Я оставил все, а сам уцелел, Но зачем я опять…[59]

Я не знаю, «зачем я опять», и выхожу на своей остановке.

* * *

– Видите! Видите, нас выгоняют! Они боятся! – продолжала митинговать Лариса, притопывая унтиком по крыльцу. Зеленая ее шуба была распахнута. Глаза сверкали.

Денис тоже что-то говорил сгрудившимся около него студентам. Эля прикрывала полой пуховика скрипку. С неба на нас валился бесшумный пушистый снег. Лариса схватила меня за плечи и потащила прочь из толпы. Следом увязалась Эля.

– Эля, давай ко мне? – предложила я. – Мамы нет, а тебе добираться далеко.

Эля пожала плечами, то ли соглашаясь, то ли отказываясь.

– А меня возьмешь? – спросила Лариса. – Мне тоже темно и далеко.

– Без проблем. Просто я думала, тебя заберут.

Пока мы совещались, снег засыпал все лишние следы и стих. От толпы отделилась Лиза. По лицу судя, ей было нехорошо. Вон, за сердце держится. Отошла, повертела головой, разгребла снег и уселась на скамейку.

– Погодите-ка, – сказала я и пошла к ней.

Лиза сидела и дышала тяжело, с присвистом, будто мешки разгружала или – мне пришло в голову едкое сравнение – только что трахалась со своим милым Димочкой. Однако сказала я совсем не то. Просто спросила:

– Ты чего тут?

– А… Пройдет сейчас, – отмахнулась она.

Я испытала укол совести. Что бы там между нами ни происходило, у нее действительно проблемы с сердцем. Что-то врожденное.

– Одна здесь? – все-таки не удержалась я.

– Одна. – Она чуть сжала губы. Она поняла все правильно.

– Пойдем к нам, у нас тут компания намечается. – Я кивнула в сторону Эли с Ларисой. – Или тебя встречают?

Лиза отрицательно покачала головой.

Ох, испеку я все-таки шарлотку, как пить дать испеку. Я потянула Лизу с лавки. Когда мы подошли, рядом с Ларисой уже торчал Вова и страшным шепотом уговаривал. До меня донеслось: «Ты наконец увидишь, где я живу! Проведем ночь, как…»

Лариса курила, собирая в ладошку пепел. Она часто делала так, а объясняла все время по-разному. Теперь, докурив и даже вытряхнув из папиросной гильзы оставшиеся крошки табака, она вдруг поднесла ладонь к губам и резко дунула сором Вове в лицо. Он аж замер, хлопая ресницами.

– Я никуда с тобой не пойду. Ясно? – громко и раздельно сказала она. Повернулась спиной и пошагала, уверенная, что мы идем следом.

Ну, собственно, мы и пошли. Впереди Лариса с гордо задранным носом, затем Эля с неразлучной скрипкой, я и Лиза, которую все еще приходилось тащить на буксире. Вова остался стоять, нервно моргая и утираясь рукавом куртки.

Город уже притушил окна в домах. Может быть, он боялся нас, а может, собственных призраков. Только странный пятиугольный дом ярко горел всеми окнами, словно там праздновали вечный Новый год.

– Идея! – начавшую митинговать Ларису было не остановить. – Пошли смотреть, кто-кто в теремочке живет.

– Лариса, чтоб тебя! – Я дернулась следом, понимая, что бесполезно.

Лариса уже поднялась на крыльцо, занесла руку постучать, но не успела. Дверь распахнулась сама, и на крыльцо вышел Скворцов.

То есть сразу я не поняла, увидела только темный силуэт в ярком прямоугольнике, а вот Лариса опознала, сделала от удивления шаг назад и сверзилась бы с крыльца, не сцапай ее Скворцов за зеленую полу.

– Ты? – выдохнула она. – Здесь?

Лицо у нее было такое, будто она и представить не могла, что Скворцов не ждет ее дома у окошка, а совершает некие самостоятельные действия. Ходит в гости, например.

– О как… – Скворцов утвердил Ларису на крыльце, отстранился, оглядывая с одной и с другой стороны, – а я тебя в ближайшие сутки и не ждал. Судя по записке. Кстати, девушки, если замерзли, проходите сразу в дом, а то мы тут покурить на свежем воздухе собирались.

– И покурим, непременно покурим. – На крыльцо протиснулся мужик в растянутом свитере без ворота.

– Александр, – представил его Скворцов.

– Сашка, просто Сашка, – отмахнулся тот зажатыми между пальцев сигаретами.

– А это Лариса, Катя… – Скворцов сделал ладонь козырьком, приглядываясь.

– Эля, Лиза, – закончила церемонию представления я.

– Проходите, девушки…

– Да мы ко мне собрались с ночевкой, – сказала я. – Тут недалеко.

Умом я, конечно, понимала: сейчас что-то будет или Лариса не Лариса. Не ошиблась, разумеется.

Лариса сделала неподвижное лицо, злобно, с размаху выдернула у Скворцова полу шубы, круто развернулась и пошла. Мимо нас, мимо тропинки, просто в пространство. Так и шла потом до самого конца. Прямая, бешеная.

Дома Лиза сразу шмыгнула в туалет, она вообще плохо переносила острые сцены. Эля принялась переупаковывать, протирать тряпочкой скрипку. А Лариса как плюхнулась на банкетку в коридоре, так и осталась сидеть. Только уголок губ дергался.

– Ларис, ну чего ты?

– А?

– Что случилось? – спросила я, присаживаясь перед ней на корточки. – Ну пошел Скворцов куда-то, что с того?

– Я пойду домой, – сказала Лариса шепотом. – Здесь недалеко.

– Ты никуда не пойдешь. Все. Расслабься. Сейчас поедим, там картошка с курицей есть, шарлотку испечем. Потом сделаем ночь при свечах. Или пир во время чумы. При свечах и с танцами.

– Мне нравится, – подала голос Эля. – Здорово.

И была курица с картошкой. Была шарлотка. Были танцы, были чума и свет. Потом только чума и свет.