После пива или водки, если ее было немного, Влада с некоторых пор начинало тянуть на философию. Особенно во время одиночных бдений в бункере рядом с мертвым, лишенным гадов и рыб[51] морем. Другой мир – мир живых, оставался наверху. Он был чист, грязен, смешон, нелеп. Там даже вода другая.

Верхний мир утомлял больше, хотелось сбежать вниз, в прохладу и тишину. Выпить и дремать. Читать очередную неожиданную книгу. Дрессировать Финна. Так было обычно, но только не сегодня. Сегодня хотелось сдать смену и бежать.

И надо было бежать. В одиннадцать придут мужики и приедет машина. Квартиру в профессорском доме удалось продать. Но бросить книги и некоторые вещи Влад не мог и не собирался. Накануне они с Григорием расчистили под это дело дальнюю пустующую комнату дворницкой. На глазок все должно было влезть. А потом и оторваться не грех. Точнее, оторваться сегодня – важное мистическое действие. Прав Сашка.

* * *

– Надо пить! – кричит Илья.

– Надо очень быстро пить, а то нажремся и не дойдем! – вторит Сашка.

Финн подтверждает тезис утробным рычанием. Водку он не пьет. Он стырил из пакета кольцо краковской колбасы и был прощен от общей пьяной щедрости. Влад потрепал волкособа по холке, и компания двинулась дальше.

Сусаниным работал Илья. Где-то на берегу за кафедральным собором шли под снос старые, восемнадцатого вроде бы века, дома. Жителей расселили, но отопление, воду и электричество отключить то ли не успели, то ли забыли. Да и жителей некоторых… забыли. А там и новые подтянулись.

Сейчас в двухэтажном, с метровой толщины стенами доме обитали двое стариков, отказавшихся покидать семейное гнездо, и компания наркоманов, самовольно оккупировавшая пустующий полуподвал. Были и другие обитатели. Невидимые и почти неслышимые. Не бомжи, но…

Илья уверял, что на них можно забить, так что забили и выпили. Пролезли через дыру в заборе, обошли груду кирпича, вытащили Финна из стихийной, невесть кем устроенной помойки и наконец вышли в нужный двор.

Там уже вовсю пылал мангал. Приставленный к нему Витя Гном махал над углями куском картона. Рядом на импровизированном столе Григорий нанизывал на шампуры мясо. Пришли две незнакомые Владу девушки: одна – смуглая, явно не под этим северным солнцем выросла, вторая – бледная, с жидкой бесцветной косицей, веснушчатая и смешливая.

– Люси, – представилась светленькая.

– Марина… Нас Витя привел. Я с ним, если что.

Витя, услышав свое имя, подскочил и приобнял по-хозяйски. Влад почувствовал что-то вроде ревности. Или раздражения, что странно. Витя был свой парень. Правда, свой не по здешним, а по северным меркам, где пришлые – все, ни у кого нет корней, тыла. Вместе на шурфовке – свой. Вместе в маршруте, месяц вдали от всех – свой в доску. Здесь – если из Скатки, если пили вместе. Витя в Скатке жил. Перебивался случайными заработками, разгружал вагоны на сортировочной станции, пел в рыночном переходе. Он вообще хорошо пел, но часто пел какую-то хрень. Попса, блатняк, рок – разницы не делал.

Во дворе становилось людно.

Подтянулись еще двое из постоянной, крепко спитой за последние полгода компании.

Федю летом выперли из универа. Домой в Платошино он возвращаться не стал, бегал от военкомата, жил по впискам. Чаще всего зависал в Скатке. Впрочем, там постоянно обитал кто-то из нефоров. Славка, например, объявился там год назад и все еще никуда не делся. Был молчун и очень быстро пьянел из-за недавно перенесенного гепатита.

У мангала звякало и булькало.

– Выпьем, братие, водку эту за водку ту и за Влада, который дал нам днесь. Выпьем, поелику ничего кроме не остается. Поелику апокалипсис нау, и присно, и во веки веков аминь! – Витя бросил водку в рот, прожевал мясо и потянулся к гитаре.

– Нашу давай! Эту, ну, ты понял!

– Даю…

Витя резко ударил по струнам и запел:

Вместо флейты подымем флягу, Чтобы смелее жилось, Чтобы…

«Юнону и Авось» Влад смотрел мало того что вживую, так еще и с Караченцовым в роли Резанова. И песню эту слышал всегда именно его хриплым рычащим голосом. Сейчас это было не важно, сейчас он просто рвал связки в общем хоре. Ничего не оставалось, ни любви, ни надежды, только пить, пока есть деньги.

Нас мало, И нас все меньше, А самое страшное, что мы врозь. Но сердца забывчивых женщин…[52]

Пьянка раскручивалась по спирали, втягивая в себя все новые и новые обязательные и необязательные лица. На песню «Ничто на земле не проходит бесследно…»[53] выглянули из своего убежища Старик со Старухой. От шашлыка отказались – не по зубам уже, а вина выпили и сыра с колбаской попробовали.

Влад чувствовал, что стремительно пьянеет. Надо бы взять паузу.

Он присел на пустой овощной ящик и закрыл глаза. Вспомнилась утренняя сцена в дворницкой.

Мать появилась, когда мужики заносили внутрь последние коробки.

– Как ты мог! – Она нервно мяла в руках сумку. – Ты продал ее! Продал… Знаешь, как мне… нам была нужна эта квартира! Мы бы съехали от деда…

Влад смотрел на мать, думал: «Мы совсем не похожи с ней, глаза, нос, уши, – может, меня подменили в роддоме, перепутали, и что теперь? Получается, и на квартиру Валентины Игоревны у меня нет ни морального, ни физического права. Хотя…»

– Подожди, мама. Ты не понимаешь просто. Просто ничего не понимаешь. Квартиру надо было продать. А тебе не должно быть до этого дела. Это моя жизнь, мое решение.

Мать хотела что-то возразить, но осеклась, скривила лицо. Для своего возраста она была довольно красива. Только волосы красила зря. Не были они у нее ни черными, ни кудрявыми. И вот эта вот всегда одинаковая демонстративная эмоция. На отца она действовала безотказно, а у Влада вызывала не понятую сначала, но безошибочную ярость. С какого-то момента ярость накатывала, едва мать открывала рот. Он не говорил ей об этой ярости, сама она не понимала. И сейчас не понимала, пыталась дергать за привычные веревочки и приходила в ужас, не получая отклика.

– Все, иди, некогда мне. – Влад обошел мать стороной, свистнул Финна и запер дворницкую.

Завечерело. У разожженного наново мангала Федя мацал за жопу хохочущую Люську. «Люси, оо-ооу соси…» – пьяно напевал Витя похожим на младшего Газманова голосом.

Людей на пьянке еще добавилось. Наверное, это выползли подвальные наркоманы – двое тощих невзрачных парней и девчонка с огромными глазищами и плоской, никаких намеков на выпуклости, грудью. Им тоже отвалили бутылку и мяса. Наркоманы предложили отдариться шишками, но никто не захотел.

«Не жильцы, – думал Влад, – хотя какая разница. Мы все тут не жильцы, кто-то раньше, кто-то позже».

Стемнело, когда поставили третью партию шашлыка.

– Вам не страшно так жить? – спрашивала Марина у Старухи.

– Чего бояться? Раньше-то жили – у нас по весне потолок обвалился и у соседей. Старый говорит: «Помирать пора». Прав, конечно. Ну, поохали, а потом ведра в руки и штукатурку всю в окно побросали. Наутро Мишка соседский краску старую раздобыл и на стене написал: «Не придави нас, дом!» И про мэра еще. Его-то, Мишку, стропилой и убило. Мы в собес ходили, а он дома пьяный валялся. Теперь здесь. Главное, крыша крепкая, доживем.

– А как вас зовут? Неудобно… – начала Марина.

– Никак ее не зовут, – встрял со своего места Старик. – Забыла, дура старая.

В неподвижных глазах стариков мелькали отблески живого огня. «Только отблески там живые и остались». Влад усмехнулся и налил себе.

Пьянка давно переместилась под крышу, в одну из пустых, но не засранных еще квартир. Даже стол и диван были. Витя наливал всем желающим, Григорий тренькал на гитаре без слов. Сашка спал, Люська обсуждала с окружающим пространством вечный вопрос «зачем филологической девушке высшая математика», остальные занимались кто чем. А еще куда-то исчезла Марина.

Влад встал, высвистел зевающего от сытости волкособа. «Взрослый, самостоятельный пес», – подумалось.

– Пойдем, помойно-разыскная собака, девушку искать надо.

Оказалось, дом можно пройти насквозь. Влад толкнул филенку двери и очутился на набережной в той ее части, где здоровенные дореволюционные липы нависали над железной дорогой. Марина стояла, прижавшись щекой к черной бугристой коре.

И ведь так уже было. Липы над рекой, девушка. Валентина Игоревна жива была, расставаться надо было, только с кем сейчас расставаться?

Финн поднял уши и тявкнул. Марина обернулась:

– Ой, какой красивый, а погладить можно?

– Можно, – вздохнул Влад. – Его зовут Финн. Он очень умный, только говорить не умеет. Но мы над речью работаем.

Кружилась голова. Влад забыл, что уже знакомил девушку и волкособа. Она, наверное, тоже забыла.

– Хорошо, что не умеет. – Марина хихикнула. – Если бы твой пес разговаривал, к нам бы повалили ученые и обломали пьянку.

– И не пес он, кстати. Он волк.

– Не может быть, – нараспев протянула Марина, опустилась на корточки, заглянула Финну в глаза и запустила пальцы в длинную серую шерсть, – смотри, какой добрый.

– Подлиза он. Ты, кстати, чего с пьянки смылась?

– Просто…

– Что – просто?

– Просто избыток жидкости в организме… был. – И она улыбнулась заговорщицки.

– Народ, вы чего там делаете? – заорал в открытое окно Витя.

– Поссать на брудершафт вышли, не видишь, что ли? – громко и раздельно ответила Марина, глядя при этом Владу прямо в глаза, и он опять пожалел, что эта девушка принадлежит не ему.

Костер во дворе пылал, выжигая тени. Тени сгущались вновь, подходили. У теней не было лиц. Это не мешало им говорить, петь, выпивать водку, закусывать краковской.

Владу стало жутко, и он сбежал. Стоял, глотал ночь, пережидая. Оставалась опасность, что появится Иван, он всегда приходил из темноты, но шаги раздались не его.

– Вы опять здесь? – Марина пришла со стороны собора. В этот раз Влад не заметил ее отсутствия. – Или Финн остался бухать?

– Здесь он. А ты чего ходишь так, по темноте? Не боишься, что украдут?

– А ты украдешь?

Черная холодная поверхность реки пошла ртутной рябью. Опьянение сместилось в сторону визуального ряда, как сказала бы одна специалистка по русской обсценной лексике. Сместилось и разлеглось отдельными образами. Дрожь воды. Блеск. Мост.

Финн посмотрел на хозяина и гавкнул.

– Ну? Украдешь?

– Что?.. Извини, задумался. И нет, я тебя не трону.

Он сам не понял, прозвучало это отказом или обещанием.

Марина, видимо, поняла больше. Или просто поняла свое. Она улыбнулась и, не оглядываясь, пошла к крыльцу.

* * *

Пропить квартиру в сжатые сроки не так-то просто. Совсем непросто, если честно. Первой сдается память. Она перестает различать дни. Да и не обязательно. Наливай, пей, падай. Сны становятся интересными, но не остаются. Будто бы только эта секунда есть, а других и не бывает. В «Славяновском» вопросов не задают: десять водки, двадцать пива, импортные сосиски со вкусом сосисок, курево любое и блок «Конгресса». Иногда гости и участники привносили разнообразие, но каплей моря не испортишь. А еще его, море в смысле, ложкой не выпьешь. Влад забил на ту и другую работу. На одной его прикрыл Григорий, а дворничать в ноябре почти не обязательно, поскольку листья кончились, а снегу еще не привалило. Привалил туман. Такое молоко, руку протянешь – пальцев не видно. Бухло давало тот же эффект, только медленнее. Зато туман держался крепче. Дольше.

В трезвяк их забрали, кажется, всего один раз. Поймали на набережной, сунули несколько раз дубинкой, отняли деньги и все остальное.

В вытрезвителе пахло хлоркой, рвотой и мокрой псиной. Влад испуганно вскинулся: где Финн? Чуть не бросился, сам не зная куда, но зацепил краем воспоминание: радостный волкособ обнимается с лохматым детиной в тельнике и драных джинсах. Встреча на Эльбе. Встреча равных. По волосатости и интеллекту. Значит, Финн в Скатке. С ним свои, и все окей.

Ночью Витёк выкупил их на волю. На водку обменял. По три пузыря за тело. Заодно рассказал, что магазин «Славяновский» называется так не по национальному признаку, просто держит его Славян Палкин, «спортсмен» с «Энергии».

Влад посмеялся за компанию и чтобы не выделяться. У Скатки он затормозил, отправил всех начинать без него, привалился к двери и выключил мир. Это была новая способность – закрыв глаза, понимать, что мир умер, утонул, нету его. Австралия и Париж – миф. Их не существует. Земля плоская, слоны устали, и во всем виновата черепаха.

Финн через забитую фанерой створку окна перелаивался с местными собаками. Усталость тяжелой подушкой давила на грудь, плечи, лицо. Если выбраться из-под нее, будет свет, столпотворение народов, жара, а можно подождать, растянуть удовольствие холодов.

Под ногами хрустела ледяная корка, а идти не получалось. Влад запутался в голых кленовых хлыстах заброшенного сквера. И поводок в руке – последняя связь с миром.

Очнулся он в дворницкой. В ухо лаял негуляный волкособ, а над столом нависала грузная пожилая управдомиха, призывая на его голову кары земные и небесные. Пришлось вставать, обещать, плестись в магазин, отпиваться кефиром. Хотелось пива, но Влад не рискнул. Кое-как отдышался, взял метлу и пошел отрабатывать, отправив Финна на вольный, без поводка, выпас.

Во дворе его поймал Сашка:

– Привет трудящимся. К тебе сегодня Марина придет. В пять. Голос расстроенный. В чем дело, не спросил. Я только с кладбища. Спал. И похмелье.

– Интересно, откуда она взяла твой телефон? – спросил Влад.

Напоминание о похмелье заставило поморщиться. А теперь получается, что и не выпить, и не придавить до упора. Придется разгребать срач, мыть посуду и вообще. Собственно, на стадии «и вообще» в дверь постучали.

– Открыто! – крикнул Влад.

– Ты тут что, правда живешь? – Марина огляделась с порога. Глаза у нее были сильно и не очень аккуратно накрашены. Похоже, макияжу предшествовали или даже сопутствовали слезы.

– Он тоже тут живет. – Влад кивнул на Финна. – А что?

– Просто ты мог бы на те деньги…

Она сняла сапожки, подозрительно посмотрела на пол, прошла. Влад обратил внимание, что Финн, вопреки обыкновению, не бросился встречать гостью, лежал пластом на своей подстилке и скулил. Вспомнилось, что, пока Влад мёл, волкособ тоже вел себя вяло.

Как любой начинающий собачник, Влад уже умел бояться чумки, от которой не спасают, и энтерита, от которого не спасают тоже, но может пронести. Маловероятно, но может.

Он сбегал в кухонный угол и понял, что к еде Финн сегодня не прикасался. К воде тоже. И нос сухой, горячий.

Собачники на площадке говорили, что это развивается очень быстро. Нет времени даже на то, чтобы поймать тачку. Адреса он все равно не знает, зато знает, как дойти напрямую через лог. И вот еще что… Влад метнулся к холодильнику, выдернул из морозилки чекушку водки и влил Финну в пасть.

– А это можно? – Марина смотрела с ужасом.

– Не знаю. Люди говорили, может помочь, но все равно надо в ветеринарку прямо сейчас. Если хочешь, можешь меня дождаться. – Влад вскинул волкособа на руки. Он был горячий, неудобный и очень тяжелый.

– Я пойду с тобой.

– Тогда давай быстрей. Ключ в двери, закроешь.

Хорошо, что с Финном они за лето-осень облазили здесь большинство хоженых и нехоженых троп. Одна из них, через лог и речку Тырку, вела куда надо. Финн уже не скулил, а стонал почти по-человечески. Влад надеялся, на той стороне повезет с трамваем, но быстро сообразил, что у нормальных людей сейчас конец рабочего дня и в трамвай просто не залезть. Они почти бежали вдоль трамвайных путей.

«Если Финн умрет… Это… это…» Каждый новый опыт потерь убеждал, что рассчитывать на жизнь, планировать жизнь, думать о жизни не надо.

– Ты как?

– Нормально.

Ветеринарная клиника не выглядела обитаемой. Что делать, если дверь заперта, Влад не представлял. Финн больше не стонал, дышал редко, тяжело.

Дверь была не заперта. В полутемном коридоре пахло лекарствами, где-то плакала кошка. Влад растерялся. Куда стучать-кричать: «Люди, эй, кто-нибудь!»? Хорошо, что в таких ситуациях мысль бывает материальной.

– Кто у вас тут?

– Вот. Он умирает, кажется.

– Сюда давайте…

Голова у Влада прошла, а руки просто отваливались. Метлу завтра не поднять точно.

– Извини за облом. Я даже не знал, что так привязался. И вообще, мы в ответе за тех.

– Я поняла. А у тебя сигареты есть?

Влад молча протянул ей пачку «Конгресса».

Марина закурила и тут же закашлялась.

– Первый раз?

– По мне не видно, что я правильная девочка? Учусь на отлично, поздно не гуляю.

– А переться сначала к дворнику, а потом с дворником черт-те куда – это как?

– Это так. Я решила, и все.

Марина вздохнула и рассказала, что всю прошлую неделю Витя приставал к ней.

– А я не хочу так. Я его отшила. Не хочу секса только потому, что готова. По паспорту… – Марина гордо вздернула подбородок. – Поцелуй меня.

И все закрутилось. Влад временами задавался вопросом, нравится ли ему Марина, и всякий раз выходило, что нет, но еще больше не нравилось, что она с Витьком. Это был тупик, тем более безвыходный, что и Марина присматривалась к нему, оценивала, что-то думала молча.

Зато Финн выжил, выздоровел, даже, кажется, забыл все мучения и теперь искал выход прущей наружу молодой энергии, ластился и вообще вел себя как пес.

Влад с волкособом встречали Марину у исторического корпуса, она бежала по ступенькам, такая свежая, чистая. Финн относился к ней хорошо, но ревновал. Он обычно первым замечал в толпе студентов ее серое пальто, начинал ворчать, но этим и ограничивался. Втроем они нареза`ли круги по парку и окрестностям. Марина сплетничала о перипетиях студенческой жизни, однокурсниках, преподах, кто что сказал, кто нравится, кто совсем нет. Влад слушал вполуха, думал о чем-то не вполне отчетливом. Мимо тянулись голые ветки. Снег продолжал запаздывать, его присутствие можно было почувствовать на вдохе, а увидеть – нет.

Ничего, никуда не денется, выпадет. И тогда наркоз. И катись все к черту.

– Скорей бы снег, – угадала мысли Марина. – Люблю Новый год. Мандарины. Снежинки. У нас будет бал Ростовых.

Влад кивнул. Черная листва на земле. Грязь, слегка подернутая льдом. Ветки. Ветки. Ветки. Все голые.

Марина вдруг обогнала и встала перед Владом. Темнело. Ее лицо загородило фонарь так, что не стало видно ни черт лица, ни глаз, зато вокруг головы – светлый искрящийся контур.

– Ты пойдешь со мной на бал? Я уже нашла, где взять платье. Ты ведь умеешь танцевать?

– Попробую, – пожал плечами Влад. – А танцевать – как все, не умею то есть. Сейчас вообще беда с культурным цензом.

Марина кивнула, сочтя дело решенным, взяла Влада под руку, и они пошагали дальше. Финн трусил впереди, вывесив язык на сторону. Человеческие дела и мысли были ему без разницы.

Ночью Владу почему-то снилась Ирина. То она шла по набережной и вода выпрыгивала ей под ноги, как рыба, то на другом берегу стоит, такая печальная, и мост разрушен. Нет, с мостом-то все понятно, Владу с детства снились разрушенные мосты. И вот – снова. И непонятно, удастся перебраться или нет. А они уже вместе заходят в какой-то дом, и почему-то известно, что там никого нет. Все ушли на концерт или на фронт или никогда не существовали. Влад счастлив и полон любовью, а Ирина полна спокойствия и… как бы это сказать правильно… достоинства… Или это правда? Так все и было? Они забежали согреться. Зима. И никого. Влад растерялся, а Ирина хлопнула по лбу:

– Точно! Они ушли на концерт! Можем делать что хотим.

Влад пытается телепатически узнать, чего она хочет, но она не подает сигналов, стоит – руки к батарее и молчит. Во сне Влад закрывает глаза, чтобы поцеловать ее, но Ирины уже нет. Только дымится на подоконнике чашка с отбитой ручкой. Ирины нет в подъезде и на крыше, а он помнит, что только что была, смотрела в ночь, обхватив себя за плечи.

Марина не снилась совсем. Но она была рядом. Однажды попросила встретить ее без волкособа. Влад оставил Финна наедине со здоровенным мослом и пошел. Думал, придется ждать, до конца пары было еще минут пятнадцать, но она уже ждала на крыльце.

Влад даже не сразу понял, что это она. Марина была вся в черном, и взгляд такой, будто только что плакала. И голос такой же.

– Мне надо макароны купить, – сказала она.

– Хорошо.

– Ты без Финна?

– Ты же сама просила.

Следовало отвести волкособа в Скатку. Там его будут любить, чесать и кормить принесенным Владом мослом.

Было темно. Над вечером повисли черные снеговые тучи.

В гастрономе на углу Марина деловито купила пачку макарон «Экстра» и сообщила Владу, что сейчас она занесет их домой и они пойдут. Влад постарался скрыть раздражение. Его уже слегка подзадолбали эти нервные хождения туда-сюда, но, как намекнуть девушке на это, он не мог придумать.

С детской площадки несся отчаянный, нечеловеческий визг. Это мелюзга прыгала с импровизированной тарзанки.

К удобно наклоненному стволу американского клена кто-то привязал разлохмаченный пеньковый канат. Рядом косо торчал дощатый грибок-мухомор, прежде служивший крышей песочницы. А дальше просто. Забор. Грибок. Канат. Прыжок. Визг.

– Катя, домой!

– Светка, кому говорю!

– Денис, а ну, быстро!

Площадка опустела. Только канат еще покачивался, раскручивался, будто к нему примерялся невидимый кто-то. Или видимый… Влад заметил краем глаза неторопливое движение и повернулся. По стволу клена, пологим наклоном спускавшемуся к земле, медленно шла – Влад замер – пантера? Нет, собака.

Дошла до грибка, постояла, будто ожидая, что и ее позовут домой ужинать, но никто не крикнул из окна. Собака вздохнула, развернулась и пошла по стволу обратно, чтобы почти сразу раствориться в густых сумерках.

Влад на всякий случай подождал немного и залез на качнувшийся под его весом грибок, поймал канат, ухватился за перекладину и прыгнул, оказалось, в тот самый момент, когда из подъезда вышла Марина.

– Давай покачаемся? – предложил он.

– Я же в платье! – ответила она с удивлением и даже с обидой.

– Тогда погоди секунду. – Он вскарабкался на грибок, сунул в зубы зажженную сигарету, прыгнул и пронесся по дуге, рассыпая искры.

Марина покорно ждала, только губы сжала так, что стали заметны вертикальные складочки.

– Я тебя не просто так позвала сегодня, – сказала она, пока Влад раздумывал, не прыгнуть ли снова. – Ты заметил?

– Черный тебе к лицу, – ответил Влад. – Все это рок-н-ролл? Или у тебя траур?.. Или еще какая хрень?

– Слезай оттуда! – Марина не приняла шутливого тона.

Влад спрыгнул, подождал, пока перестанет покачиваться планета, и подошел к девушке.

– Ты угадал про траур. Сегодня я прощаюсь с девственностью.

Она сказала это так торжественно, что Влада передернуло. Давным-давно, еще до армии, Валентина Игоревна приучила его настороженно относиться к любому проявлению пафоса. Причем не только выработала рефлекс, но и объяснила, в чем тут дело. Вот бы она догадалась заодно объяснить, что ему делать с таким пафосом. Развернуться и уйти – глупо; девочка, по сути, ни в чем не виновата. Или нет? Ведь его, Влада, она не спросила. Сама решила – и все. А вдруг он откажется? Тупо, конечно, но что она тогда будет делать? Найдет другого парня?

Вслух Влад не сказал ничего. Сделал лицо, приобнял Марину за плечи, и они пошли.

Прошли насквозь Коммунку, Мильчакова, выбрались на дамбу.

– Что ты чувствуешь? – Марина нашарила его ладонь и сжала.

Влад промолчал. В конце концов, Марина знала, что у него уже были женщины. За долгие осенние прогулки Влад довольно много рассказал о себе. Не видел причин скрывать, хотя пикантных подробностей и не сообщал.

Пауза затягивалась. Марина сбоку заглядывала ему в глаза. Отвечать было надо.

– Тебя, – выдохнул Влад. Это был универсальный, на все случаи личной жизни ответ.

Они поднялись по другой стороне дамбы, свернули во дворы одинаковых серокирпичных пятиэтажек. Влад двигался отстраненно, тяжело. Будто сквозь воду. «Снег будет, чую», – думал он. Ни конкретный дом, ни подъезд не запомнились. Просто Марина сказала: «Здесь», а он кивнул. Они поднялись на третий этаж. Марина с трудом открыла дверь, долго возилась с ключом. «Чья это хата?» – думал Влад.

Внутри пахло кислым, было пусто, бедно, безнадежно. Марина погнала его мыть руки. Вода шла только холодная, а полотенца не было вовсе. Сама она тем временем стелила кровать, протестующе скрипевшую панцирной сеткой. Закончила. Стянула резинкой на затылке черные кудри.

– Сейчас отвернись. Вот туда, в угол.

Влад вздохнул и подчинился.

Лампочка без абажура светила тускло. Свет отчего-то получался не теплый, а казенный, больничный какой-то. За спиной заскрипело.

– Повернись.

Влад повернулся через плечо. Марина лежала, укрытая до подбородка одеялом. Под головой наволочка в цветочек.

– Иди сюда.

Влад подошел.

Ему не хотелось совсем. И обижать совсем не хотелось. Он неловко, как не было уже давно, разделся, бросая одежду на пол, и боком вдвинулся под одеяло. Сетка тут же глубоко прогнулась. Влад завозился, пытаясь понять, как быть в этой ситуации. Марина закусила губу и зажмурилась.

У них долго ничего не получалось, а потом как-то сразу вышло, в смысле вошло. Потом Марина сидела на краю, на сбитом одеяле, больше не пытаясь прикрываться. Она была тонкая, прозрачная, с гусиной от холода кожей.

– Ты как? – Вопрос был глупый, но другого Влад не придумал.

– Скоро хозяева вернутся, – ответила она. – Надо прибрать все.

Влад натянул трусы, помог собрать простыню, пододеяльник. Марина молчала и отворачивалась.

«Глупо, – думал он. – Я же не виноват, я сделал, что просили. Я старался сделать как можно меньше больно. И даже не смотрит…»

– Ты точно в порядке? Хочешь, поедем ко мне?

Она покачала головой:

– У меня нулевка завтра. Проводи до остановки.

Влад снова подчинился. Простыню с кровавой помаркой Марина запихала глубоко в пакет. Транспорт еще ходил. Троллейбус, во всяком случае, нагнал их почти у самой остановки.

– Пока, – сказала Марина и заскочила в свет. Гордая.

Влад остался. Ему спешить было некуда. Он наблюдал медленное, ночное уже движение города, а сам в уме дорисовывал: вот в эти минуты выходят на свой темный промысел бомжи, бандиты, шлюхи и коллеги-дворники. Иногда они сталкиваются и снова расходятся, не видя, не замечая друг друга.

Влад шел через дамбу. Сигареты кончились, и в дворницкой тоже не было запаса. Там был волкособ, да и то если Сашка не утащил его к себе или в Скатку. Скатка, кстати, – это идея. К тому же ближе.

Было где-то без пяти час, когда он, свернув за церковь, увидел свет в окнах флэта и сразу же из-за угла соседнего дома услышал знакомый лай. Стало быть, Сашка, имеющий доступ в дворницкую, и сам здесь, и волкособа с собой таки притащил.

Однако Финн выгуливал не Сашку. К человеческому концу поводка был привязан Витёк, пытавшийся теперь притормозить безудержный бег волкособа к хозяину.

Когда ритуал встречи остался позади, Витёк отмотал наконец с руки брезентовую петлю и с некоторой печалью в голосе сообщил:

– Знал, что это ты идешь. Как лось ломанулся. Привет.

– Как погуляли?

– Нормально. Ну чё, заарканил? Да не парься, я догадался. Кобылка та еще… – Витёк скривился и сплюнул под ноги.

Влад никак не отреагировал. Он трепал Финна за меховой загривок. Так хоть руки заняты. А еще можно наконец покурить.

– Есть папиросы?

– «Приму» будешь?

Влад выцепил две сигареты, одну сунул за ухо, другую обмял и прикурил.

– Не буду заходить. – Он выдохнул в темноту длинную струю дыма. – Привет там всем, а нам вставать завтра…

И они с Финном пошли.

Через две недели Влад узнал, что Люся тоже потеряла целку. В рассказе фигурировало черное платье и квартира Марининых родаков. Что это за магия такая – не дома и с театральщиной, он так и не понял, но догадался, в чью хату водила его Марина.