Почему, когда я спрашиваю у мамы о чем-то важном, всегда зима, вечер? Нет, мы, конечно, разговариваем и летом, и с утра, и вообще когда вздумается, но тяжелые или важные разговоры происходят обычно так.

– Мам, а у нас в семье никто, случайно, с Афганской войной не связан?

Мама сидела в кресле, читала. На подоконник валился снег.

– Откуда вопрос? – спросила она. Чересчур быстро спросила.

Я не ответила, она тоже молчала, отложила книгу, встала, открыла форточку, закурила. Все же она слишком много курит. Может, потому, что у нее всегда с собой сигареты, зажигалка и маленькая дорожная пепельница.

Сейчас ее лицо было в тени. Кухонная лампа с непрозрачным жестяным абажуром дает уютный такой конус света, но, если встать, выше плеч уже почти не видно.

– Сны мне снятся, – пояснила я. – Странные. Страшные, наверное. Афганистан, война, и я там. Будто я военный, или медсестра, или подыхаю в госпитале. Все реально.

Мама выдыхает дым.

– Ты не пересмотрела кино? «Чистилище»[49], «Афганский излом»?[50] Что там еще? – Было видно, что она пытается перевести все в шутку, но выходит натужно.

– Я оттого и начала. Раньше вообще такого не смотрела и не читала.

Пауза повисла, как слоистый сигаретный дым. Мама разогнала его рукой.

– Твой папа там был, – сказала она. – В Афганистане. Мы даже еще не встречались, когда он вернулся. И расстались не потому.

– Папа? – сказала я.

Странно, что я ни разу не подумала об отце. Хотя почему странно? Он ушел, когда мне было-то всего четыре. И про Афган со мной точно не говорил.

За окном стреляли. Привычное дело. Страна тренировалась отмечать новогодние праздники.

– Я тебе не рассказывала, – сказала мама, чуть извиняясь. – Хочешь, поговорим?

– Не знаю, – ответила я осторожно. – Может, тебе неприятно…

Она стояла у окна спиной ко мне. В руке дымилась очередная сигарета.

– Нет, – обернулась она с улыбкой. – Вовсе нет. А про Афган он и со мной не говорил. Почти. Иногда только – я просыпаюсь, а он не спит. Смотрит на меня, не моргает. Спрашиваю: «Ты чего?» Молчит.

У себя в комнате я залезла на письменной стол и стала глядеть в окно. По облакам метались отблески фейерверков. Они были красные и почему-то очень напоминали взрывы, которых я никогда не видела. Я сидела и думала об отце.

Помню, я маленькая смотрю из коридора в кухню, а в кухне папа в черно-красном халате. Будто цыган. Халат этот потом, когда они развелись, еще долго висел на двери ванной комнаты. Но это я не о том. В воспоминании мне два года, я смотрю из темного коридора, а папа ест макароны прямо со сковороды. Я тоже хочу есть. А у него такие прекрасные макароны, что я глотаю слезы. Молча глотаю. Я упрямая.

Вот он замечает, поднимается из-за стола. Большой, громадный. Брови насуплены.

Он идет к холодильнику и достает яблочное пюре. И так же, без улыбки, сажает меня в стульчик и выдает ложку.

Пюре вкусное. Я ем, а он смотрит. Не возвращается к макаронам. Просто смотрит. У него на руках темные волосы. А глаза светлые. Так мы сидим едим в молчании.

Еще помню посылки. Его мама – она жила далеко, и мы почти никогда не виделись – вязала мне свитеры; мне очень нравился оранжевый с тремя розочками. А еще приходили курага, изюм, орехи – грецкие и арахис. Когда я пошла в школу, посылки прекратились.

Мама заглядывает в комнату с полотенцем в руках. Только что мыла посуду.

– Давай кофе сварганим? – предлагает она.

Свет на кухне уютный. Джезва пыхтит от гордости.

– Отец ведь куда-то уехал далеко?

– Да, в Латвию. Он, знаешь, принял мусульманство.

– Ну и что? Зачем уезжать-то? У нас что, мечетей мало? Половина Урала – татары.

Мама снова улыбается:

– Он очень боялся, что его сюда засосет. Не знаю, как еще сказать. Мне ведь он тоже не особо объяснял.

– Жаль. – Я взяла чашку. – Если это травма по генетической памяти, мне бы было интересно с ней поразбираться.

– Слушай, – мама долила себе и мне кофе, – у вас же на факультете все психологи. Сходи к Денису. Или к Марине Тимергалиевне, ты о ней вроде хорошо отзывалась.

Я скорчила гримасу:

– Не люблю ходить к психологам. Я им не доверяю.

– Зачем тогда учишься?

– Интересно.

Мы еще говорили о чем-то необязательном, я рассказывала о практике в педагогическом, там тоже есть психфак, и на нем проходят удивительные предметы. Например, экологическую психологию.

– Посмотри! – Я сбегала за методичкой и зачитала: – «Экологическая психология появилась еще в Междуречье…»

И тут запиликала моя трубка. Я посмотрела и удивилась: звонила Лариса. Впервые за две недели, то есть с момента, когда она вдруг поняла, что хиппи не пользуются сотовыми. Я нажала кнопку приема.

– Эй, – с места в карьер быстро заговорила она. – Я получила записку! Снова пневмопочта! Хочешь, прочитаю? Нет, лучше не по телефону, спецслужбы не дремлют. Приду к первой.

* * *

Еще не открыли факультет, еще злой охранник зевал и пялился на нас, а Лариса быстро бросила сумку на подоконник, вытащила тубус, вскрыла, как сломала горло птице, и дала мне листок.

«…Слышите меня? Я уезжаю. Наверно, это последний сеанс связи. Мне грустно, но я иду с легким сердцем. Прощайте!»

– Ну?

Я подняла глаза:

– Где ты это нашла?

– На Куйбышева, ну, ты не знаешь, старый дом ломают. Раньше забор был, а сейчас пролезть можно. Вот я полезла, а это мне прямо на голову свалилось.

– А ты не думаешь, что это розыгрыш?

– Розыгрыш? – Лариса замерла. Ее брови полезли вниз.

Мне было холодно, хотелось спать и еще поговорить с мамой про Афган, про отца, уехавшего в Латвию и принявшего мусульманство. История с пневмопочтой не вписывалась ни в какой вариант реальности, и мозг искал разумного объяснения.

– Может, Скворцов? – предположила я.

– Не было его, – отрезала Лариса.

Со стены на нас снисходительно и мудро смотрел человек-загадка Вольф Мессинг. Если верить тому, что о нем рассказывали, он мог бы ответить на все наши вопросы, но, наверное, так неинтересно.

Лариса подхватила сумку и унеслась по темному коридору, а я осталась думать о прошлом, в котором должен быть ответ, даже если его там и не было.

Вторую половину дня я провела за ноутбуком: отсылала письма, коды, пароли, метала бисер и прочую мелочь. Я думала, вот мама закончит дела, мы поужинаем и устроимся на диване смотреть какой-нибудь фильм. Но перед этим я испеку шарлотку. Еще немного посижу и пойду печь.

И тут зазвонил мамин телефон. Я не прислушивалась, у каждого должно быть личное пространство, но мама пришла сама, села боком на стул.

– Что-то случилось?

– Ничего. Просто пригласили. Я сейчас уеду, ладно?

– Надолго?

– Допоздна, наверное. – Мама как будто извинялась.

Я, конечно, чуть-чуть расстроилась, но это ерунда. Будет другой вечер, а шарлотку я испеку, кто мне помешает.

– Ты на такси? – спросила я. – Подбросишь до гипера?

Хотя на самом деле мне не было надо. Ну и что? Прогуляюсь.

– Ты правда не сердишься?

– Что ты такое говоришь? Нет, конечно!

У мамы есть своя жизнь, как у всех нас. Заповедная. Я понимала это, безоговорочно принимала, но все же слегка лукавила. Любой ребенок – собственник. И подросток, даже на пике естественного возрастного кризиса, собственник не меньший, а зачастую больший. Меня (с точки зрения психологии это чушь, но по ощущениям – именно так) кризис обошел стороной. Я не бунтовала, не соперничала, разве только в какие-то моменты пыталась взять над мамой шефство. Да, подростковое. Да, наверное, навязчивое. Да, я обижалась иногда. И мама иногда обижалась. Но ни разу до тургеневского конфликта у нас не дошло да и не могло.

С ревностью сложнее: я, конечно, ревновала. К работе, к моим, пришедшим к нам в гости подругам. К интересным событиям, в ее жизни уже случившимся, а в моей еще нет. К книгам, к мыслям; ух ты, только начала думать, а уже такой список!

Вот к кому не ревновала, так это к друзьям ее возраста. То самое подростковое шефство: надо же как-то устраивать ее жизнь. Детский сад, короче. Но не ревновала действительно. Друзья у мамы – все интересные. Особенно Классик.

С Классиком я знакома с тех времен, когда Классиком он еще не был. Преподавал в музыкальной школе сольфеджио (самый зубодробительный предмет, если верить Эле).

Мама к музыке отношения не имеет, работает в редакции, но тогда, кстати тоже зимой дело было, ее попросили посидеть в жюри песенного конкурса. Надо было слушать и ставить в ведомости минус или плюс. Она сидела, слушала, гадала, кто эти люди. Тексты были – так на так, а мелодии в большинстве непротивные. Просто не запоминались. Настоящее впечатление произвела только одна.

Мама слушала и думала, что хочет увидеть человека, написавшего ее. Музыка завораживала. Сначала медленно, как будто в чашку капает вода, или шорохи и звуки, чуть приглушенные, и вдруг шторм врывается в этот холодный мир, мир борется, но его сминает. Рушатся стены, потолок отступает, и остается небо. Песня называлась «Побег из скучной жизни». Слова там были лишними.

Автора мама увидела на награждении. Это был высокий худой мужчина в близоруких очках. Очень образованный и очень умный. Про ум и образованность – это, само собой, выяснилось позже, когда начали общаться, когда подружились.

Тогда, на конкурсе, он не выиграл да и не мог выиграть. Через месяц впервые пришел в гости, а через год внезапно выбился в знаменитости, засветился на «Песне года» (и снова текст был лишним), стал писать для федеральных каналов. И мы присвоили ему «кодовое имя».

Однажды – были весенние каникулы моего десятого класса – Классик предложил свозить маму и меня с подругами в древний город Ляпин погулять, посмотреть достопримечательности.

Мы поехали на электричке в несусветную рань. Солнце еще не встало, над вокзалом текли мутные сумерки. Ася зевала, ее не чесанные с ночи рыжие волосы стояли дыбом. Оля напевала сама себе колыбельную. Лариса привычно смотрела на мир чуть насмешливо. Она уже тогда знала ответы на все вопросы.

В электричке мы задремали, только Классик о чем-то негромко разговаривал с мамой.

Проснулась я от бьющего в глаза солнца. Электричка тяжело ползла по горе. В окнах слева раскрывалась панорама города, золотые и голубые купола, белые стены, блестящая лента реки в разливе.

Я экскурсии люблю не очень. Когда классом катались по Золотому кольцу, все эти церкви и архитектура приелись. Однако Классик рассказывал интересно и совсем не о том.

– Вот глядите. – Он показывал на приземистый кирпичный особнячок, окна первого этажа которого едва выглядывали над уровнем тротуара. – Первый этаж практически под землей.

– А зачем так? – спросила Ася. – Разве нельзя было строить повыше?

– Так и строили повыше. – Классик улыбнулся. – Вот только реликтовое излучение…

И он принялся рассказывать про Большой взрыв, про пыль, которая миллионы лет опускается на Землю из космоса. Каждый день миллионы и миллионы тонн пыли. И дома погружаются в землю так, что приходится строить кирпичные карманы для нижних окон. А космическая пыль продолжает заметать улицы города Ляпина, равно как и всех остальных городов на земле.

Классик показал нам краеведческий музей, где я с восхищением обнаружила томагавк, на поверку оказавшийся секирой. Смеялся Классик, смеялись подруги, даже бабушка-смотритель улыбнулась скупой улыбкой. Когда вышли из музея, нас развлекли информацией, что находится он на улице Свободы, которая в России традиционно заканчивается тюрьмой. Здесь, в Ляпине, – конкретно женской.

Я смотрела, как там, за ощетинившейся спиралью Бруно стеной, кривится обшарпанная, без креста на маковке, церковь.

– А там что? – спросила Оля.

– Цех. – Классик усмехнулся. – Швейное производство.

– Ты видишь, повстанка, чем кончаются революции? – ткнула меня кулаком в бок Лариса.

Я пожала плечами.

Мы с подругами тогда играли в антиутопию. Я руководила подпольем. Оля то поддерживала меня, то вставала на сторону власти. Ася с Ларисой были стабильно «на службе зла» и гонялись за нами. Были и другие игры и комбинации, кто против кого дружит. Помню, кажется в тот же год, прогуливаю я физру по справке, читаю книгу. Тут вбегает возмущенная Ася и сообщает:

– Я старалась сохранять каменное лицо и пропустила пять мячей! А всё они!

Они – это Лариса и Оля – прыгали вокруг нее. Одна все время повторяла «би-би», другая – «йу-пи». Результат, что называется, налицо.

Тем временем мы прошли Ляпин насквозь. Он вообще небольшой, из конца в конец – час пешком. За городом начиналась полоса черной вспаханной земли, вдоль которой росли березы. Нет, березищи! Некоторые с обломанными то ли грозой, то ли еще чем верхушками. На черных голых ветках сидели нахохленные вороны.

Классик вел нас дальше. Пашню сменила жесткая сухая трава. И прямо из земли, из жухлой листвы, из травы этой выпирали камни. Как другая реальность, пробивалась сюда из глубины, из корней гора Ледяная с одноименной пещерой, гостиницей и парком. Вход в пещеру густо обсели сувенирные лавочки. «Внимание: подниматься на склон в неустановленных местах может быть опасно для вашей жизни!» – надрывался невидимый громкоговоритель. Фоном звучала бодрая музыка.

– Если бы мы знали, никогда не стали бы, – сказал Классик серьезно. Глаза его смеялись.

Мы позавтракали в «неустановленном месте», оборудованном стволом поваленной березы вместо лавочки. Настроение у всех было прекрасное. Лариса дурачилась и лезла обниматься, Оля с Асей пели, совершенно не помню что, но по-английски. Впереди была вечность вместе. Я знала, что, если стрясется беда, я могу позвонить по любому телефону из трех и мне окажут помощь. Но идиллия оказалась хрупкой. Сначала мы насмерть поругались с Асей и очень долго потом заново строили отношения. Оля остыла, отдалилась, унеслась в свое студенчество. Осталась только Лариса… Да, Лариса.

– Негалантный я, видимо, человек, – говорит Классик, – все внимание на девочек, а тебя забыл.

Мама молча улыбается.

Впереди последний этап нашего путешествия – мост над рекой Рень. От реки пахнет льдом, от моста – железнодорожной смазкой, никак не могу запомнить, что она называется креозот.

– Ну что? – спрашивает нас Классик. – Пойдем по мосту или под мостом?

Там внизу узенький мостик для рабочих. Еще ниже разбиваются о бетонные быки льдины, бурлит вода.

– Внизу! Под мостом!

Классик залезает первым, протягивает руку – страховать. Идет Оля.

– Ой! Девочка-девочка, а весит словно водородная бомба!

Он снова протягивает руку, и я влезаю следом. Потом Лариса. И Ася. И мама.

Мне было хорошо, холодно, ре́чно. Я не боюсь высоты. А Ася боится.

Классик замечает и говорит ей:

– Держись за перила двумя руками.

– Почему? – слышу я за спиной Асин голос.

– Когда доски упадут, ты еще немного повисишь, – отвечает Классик очень серьезно.

Мы не упали в реку ни тогда, ни позже.

* * *

Гипермаркет горел отблесками заката и сам по себе. Я посмотрела, как уходит машина. И зашла в стеклянные двери. Меня сразу «схватили руки» всех тех предложений, от которых нельзя отказаться. Только сейчас скидка! На что? На все!

Я сбежала от манких витрин, свернула, спряталась в продуктовый, помоталась между полок с консервами, макаронами и фруктами, купила муку – для шарлотки пригодится.

Снаружи темнота шла полосами, у каждого фонаря был свой свет. Пока шла до дому, я почти успокоилась. Шатавшийся в последнее время от малейшего толчка мир снова обрел равновесие. Даже замок, который иногда шалил, если дома никого не было, открылся сразу.