Маруся ела мороженое. Вид у нее был сосредоточенный и довольный. Скворцов пил пиво.

– А ты? – спросила она вдруг. – Ты что, мороженое не любишь?

– Почему? Люблю. Просто экономлю.

– Деньги?

– Нет, конечно. Но вдруг ты захочешь съесть все мороженое, а одного не хватит. Вот пивом и перебиваюсь.

– То есть я могу съесть все?

– А не умрешь? – Скворцов чертыхнулся про себя: надо же было сморозить. – Извини…

– Да чего такого. – Маруся мечтательно закатила глаза. – От мороженого я бы умерла. Прикольно.

Скворцов улыбнулся:

– Не надейся. Месяц проваляешься с ангиной максимум.

Маруся задумчиво уставилась в вазочку. Там плавились обточенные, каждый со своего боку, шарики фисташкового, лимонного и еще белый с каким-то сыром. Скворцов смотрел на Марусю и думал, что у него, наверное, карма такая. Тянутся к нему девочки, помеченные смертью. Вот сейчас он что делает? Кормит мороженым, ведет смотреть кошек. Только ничего не исправить. Ни сейчас, ни в те, другие разы.

Она не знает, не видела, не была, не участвовала. Она даже не поймет, если он примется вдруг рассказывать про то, что, вернувшись в девяносто пятом из Грозного, элементарно не мог ходить по траве, только по асфальту. И главное – почему не мог.

Вот и Маруся уйдет навсегда, умрет, и с этим ничего не сделать. И не помочь тому мальчишке-танкисту с сожженным лицом, который плачет без слез, без глаз и хрипит не разобрать чего, да и не надо разбирать. И бледная как халат сестричка его же лет склоняется искусанными губами и шепчет: «Да-да, я здесь, мой хороший, я здесь, это я, мама». А он верит. И умирает. С этим тоже Скворцов не мог сделать ничего.

– Доела?

– Ага.

– Ну и ладушки. Пойдем к кошкам!

По дороге она выпросила еще кислородный коктейль с вишней. Скворцов купил просто из любопытства, но ничего кислородного в напитке не обнаружил, кроме совершенно отдельной ассоциации – разбивается зеркальная колба, и Хари, в смысле Наталья Бондарчук, корчится в судороге, оживает.

Подростком, когда он смотрел «Солярис» впервые, запомнилась просвечивающая сквозь мокрую ткань грудь с напряженным соском. Позже приоритеты сильно поменялись. Да и черт с ними. Все равно эта розовая пена не имела ничего общего с жидким кислородом.

Кошки Марусю потрясли. Куда-то делись и ее фатализм, и напускная взрослость. Она разулась и исчезла в контактной зоне. Кафе, куда кошек не пускали, ее не заинтересовало. Скворцова, чья надежда на пиво не оправдалась, – тоже. Падал медленный, мокрый, оранжевый в свете фонарей снег.

Над дверью динькнул колокольчик, и на крыльцо выскочила полузнакомая котохозяйка.

– Вы с вашей девочкой еще приходите, – улыбнулась она. – Я вам тридцатипроцентную скидку написала.

Скворцов невнятно пообещал.

Внутри Маруся сидела на полу полностью и совершенно счастливая. Счастье в виде трех бодрых котят ползало по ней и пищало. Сиамца и наглого беспородного по имени Лесь Скворцов уже знал. Третий котенок был без хвоста, но не потому, объяснила Маруся, что он инвалид. Просто он бобтейл.

– Пойдем, – она поднялась, – а то я вообще не отлипну.

– Пойдем, – согласился Скворцов.

Ему действительно надо было уйти отсюда, избавиться от мучительного дежавю. Это же точно не память. Не было в девяностых никаких котокафе, точно не было. Маруся – была. Хотя как она могла, ей лет-то…

Наверное, просто снегопад. Скворцов любил именно такой, медленный, тихий, всегда первый. На нем можно и нужно оставлять следы.

– Я хотела поговорить, только не знаю как, – сказала Маруся, вытаскивая из пачки сигарету. В уголках губ соткались из теней жесткие недетские складки. Такие появляются после тридцати. Или на войне. Или если у природы сбились часы и всю жизнь надо прожить за несчастные два-три года. Она ведь даже паспорт получить не успеет, хотя какой, на хрен, паспорт.

Маруся затянулась и выпустила тонкую струю дыма.

– …столько времени потеряла. – (Еще одна затяжка.) – Все ждала, когда они скажут. Знала, что будет, и ждала. Мама такая все ходила, смотрела, как мопс, знаешь, глазами собачьими. А этот ее… он типа не замечал. Они мне и про болезнь врали. И свалили.

Вязаная шапочка на бритой голове. Сигарета. Взрослые морщины.

– Мама не виновата… Наверное. Этот ее застроил. Вертит ею. Она даже телефон мне тайком купила и звонит, только когда этот напьется. Она мне уже звонила… Хорошая…

– А дом? Ну, квартира, где вы здесь жили.

– Запертая стоит. Этот… ее продать не успел. Кто-то ему тут шустрит, но вроде не успел еще.

– Так давай сходим, – предложил Скворцов.

Взломщиком он не был, конечно. И даже не имел знакомых взломщиков. Самым простым казалось поймать того, кто шустрит, взять за «здесь» и вытрясти ключи. Надо будет посоветоваться с Сашкой. Одна голова хорошо, а две – мутация.

– А? – Он спохватился, осознав, что пропустил Марусин вопрос.

– Правда можно? – Маруся, которая только что была взросло-рассудительной, снова обернулась в ребенка.

Скворцов улыбнулся в сторону, чтобы не было видно и девочка чего-нибудь не подумала.

– Заметано! – Маруся посерьезнела. – Но я не про это, я тебя проверяла. Ясно? Вроде все правильно. Ты ничего… не подумай. Я хочу… Сначала думала, когда в Америку поеду… Я для вирта[47] с чуваком оттуда познакомилась. Соврала ему, что старше, рассказала про все дела, и он согласен. Сашка мне запретил, правда. Только мне пофиг. Хочу и сделаю. Здесь, на своей земле.

– Зашибись! – Скворцов чуть не расхохотался. – Прямо под березкой. Плачь, балалайка!

– У меня проблема, а ты издеваешься! – Маруся сунула руки в карманы.

Она старалась казаться сильно обиженной, но не получалось. Не выходило у нее. Да и Скворцов, по всему, был не первым, к кому она с этой проблемой сунулась. Вот к Сашке, например. А он – строго-настрого. Притом что девку можно понять. Успеть попробовать все она не успеет. Но почему не попробовать это – слушай, мужик, давай-ка честно, есть у тебя хоть один взрослый довод, почему нет?

Один-то есть. Это с первого раза мало кому нравится. Многим девочкам и ни с второго, ни с третьего. Очень потом, вот просто очень. А здесь этого «потом» осталось с гулькин хрен и даже меньше. И что ей сказать?

– Давай через парк срежем? – сказал Скворцов и закурил, чтобы скрыть смущение.

Дома – формат «на вписке» был Скворцову давно не по чину и возрасту, а настоящего своего дома он так и не обрел, не сложилось как-то – он тут же вытащил Сашку на свежий воздух поболтать. В том, что уши Маруси могли мгновенно материализоваться в любом, самом неожиданном месте, Скворцов имел уже сомнительное удовольствие убедиться. И теперь, прежде чем заговорить, тщательно огляделся.

Сашка наблюдал скептически.

– Расслабься, все равно не поможет. – Он прищурился на закат. – А погодка-то хороша, люблю такую. И на Сибирь похоже. Бывал? – (Скворцов неопределенно пожал плечами. Сообщать подробности, как, где и зачем он бывал, смысла не имело.) – Я ведь, если что, по первому неоконченному – ихтиолог. В Листвянке на практике были, вот точно такая погода стояла. Весной, правда.

– Ихтиолог? Мне казалось, что люди – совсем другая рыба.

– Ну… я раньше с людьми не очень, а потом вдруг получаться стало. Само.

– А ушел чего?

– Уставать начал. Умирал от усталости. Супервизия… Знаешь, что такое супервизия?.. Не помогала. Бухать, курить пробовал – тоже. Спать не мог. Снилась работа, снилось – случаи разбираю.

Скворцову было знакомо и слово, и ощущение. В очередной раз вспомнилась дурка. Там было хорошо, особенно когда перевели в «неврозы» на свободный режим.

– Расскажи мне лучше, что там у вас с Марусей за беседа состоялась на тему сексуального воздержания.

– Вон оно что, нажаловалась уже? – Сашка хохотнул. – А если серьезно, дурацкая ситуация. Раз она тут, я все равно ответственность за нее несу. Остановить не остановлю, но и в койку благословить… Ты поставь себя на мое место. Она ж несмышленая. А этот хмырь…

– Какой хмырь?

– Студент. Типа любовь у них.

Скворцов понимал Сашку. И ее. И хмыря он, наверное, тоже понимал, во всяком случае мог себе представить. А еще он отчетливо понимал, что решать проблему придется.

Хмырь, кстати, оказался не хмырем, а самым обычным подростком, первокурсником наверное. Сейчас эти Ромео и Джульетта местного разлива висели на поручне автобуса и о чем-то болтали. Маруся была одета в мешковатую, явно с чужого плеча, куртку «вероятного противника» с большими кожаными заплатками на локтях.

Скворцова она посвятила в свои планы сразу после его разговора с Сашкой. А именно: через три дня она справляет день рождения (все уже в курсе!), а потом Лис обещал что-нибудь придумать с местом.

С местом в итоге придумал Скворцов и теперь сомневался. Вспомнилась история из собственной советской юности, когда вопрос «где?» стоял куда острее. Его тогдашняя подруга по случаю раздобыла ключи от дачи, и они поехали. Февраль. Минус двадцать. Дом промерз так, что только к утру начала таять смерзшаяся в сплошную льдину вода в ведре, хотя топили не переставая. Правда, дом там был раза в четыре больше. И печь дрянная.

Маруся дышала на стекло, чертила пальцем по запотевшему и тут же стирала камуфляжным рукавом. За окном автобуса мелькал лес, а впереди ждала прогулка по распутице и расконсервация приятелева домика. Хорошо, что осенью удалось запастись березовыми дровами. Плохо, что в садах совершенно негде перекантоваться, пока Маруся будет постигать радости земные. Разве что подломить соседнюю дачу.

Н-да… ситуация идиотская.

А день рождения был похож на все такие дни рождения. Разномастный алкоголь, простенькие закуски, посуда с миру по нитке. Двадцать лет назад на вписке, в пяти, что ли, кварталах отсюда, было точно так же, только повод попроще. Никто не умирал и даже не собирался. Подарков было поменьше, колбаса поплоше, а так – один в один. Так и надо, чтобы не думать, забыть и несколько часов не вспоминать.

Минут через двадцать после первого тоста Маруся привела обещанного хмыря, который представился Лисом, уточнив, что это фамилия. Лису было налито и предложено. Он поднял стакан, рассыпался в комплиментах имениннице и напоследок поинтересовался, какую дату отмечаем. Сколько, в смысле, лет?

– Не важно, – серьезно ответила Маруся, жуя бутерброд, – я умру скоро. Так что мой возраст – тайна.

«Покрытая мраком», – вспомнилась Скворцову одна давняя скабрезная история. Рассказывать ее Марусе – упаси бог.

А веселье катилось дальше. Скворцов старался не отсвечивать. Пил и закусывал. Мимоходом подтвердил Марусе, что обещание в силе. Задумался над вопросом Лиса: «А кто вы ей?»

– Он мой папочка, – заявила Маруся с набоковской интонацией, чмокнула Скворцова в щеку и хихикнула.

– Друг семьи, – сформулировал Скворцов.

За окном автобуса потянулись серые заводские заборы. Следующая – конечная. Символично, однако.

Они вылезли в снег с дождем. Скворцов оглянулся на Марусю: может, передумает… Нет, смотрит решительно, этого своего за руку держит. Скворцов плюнул и пошел вперед показывать дорогу. У столба «136» в спину им завыла собака. Та самая, наверное, собака. Здесь, вдалеке от родных гор, ей было грустно и холодно.

Маруся повернулась к Лису и уперлась ему кулачками в грудь:

– Надеюсь, ты не маньяк, а то у меня времени мало, жаль, если потеряю.

– Время?

– Да, мое время… – (Пауза упала промокшим пластом снега.) – Или лучше, чтобы маньяк?

Спрашивала она, судя по интонации, себя.

Собака завыла снова. Лис и Маруся синхронно вздрогнули.

– Ничего, – успокоил Скворцов, – одна она, бедолага. Вот по осени тут целая стая кормилась, а сейчас голодно.

Он посмотрел вдоль линии мичуринских садов. Нигде ни огонька. Над лесом сгущались сумерки.

В домике с осени оставалось с десяток поленьев, ведро березового угля и наколотая лучина. Огонь занялся быстро, блики побежали по стенам и занавескам. Лис и Маруся сидели на кровати, как нахохленные воробьи, укутавшись одним спальником. От железного бока печки пошло тепло. Скворцов закрыл дверцу, с кряхтением разогнулся.

– А пойду-ка я, друзья мои, на воздух. – Он вынул и поставил на стол бутылку шампанского и быстро вышел.

Снег пошел гуще, но по-прежнему не покрывал запустенье. Казалось, он проваливается в черную землю. Скворцов вынул сигарету, подумал и не стал закуривать, просто убрел в дальний конец участка, прислонился к серым доскам и стал думать. Или вспоминать, черт-те разберет. Показалось: там вдали идет, забавно перешагивая через грядки своими длинными ногами, Карасев. Даже сейчас он не по шаблону. Не такой. Не так.

Не так здесь ходят, стучатся, заглядывают в окна мертвецы, замирают, ждут: вдруг откроют. А Карасев, он просто… Гуляет, выдумывает что-то. Наверняка там, где идет, будет хороший урожай, а если хозяева отчаются, не приедут, взойдут небывалые гигантские лопухи. Кстати, надо спросить у детей: знают ли они, что лопух и репей – один и тот же цветок?

– Дядя Скворцов! – позвал от домика голос Маруси.

Она стояла без куртки, ежилась под снегом.

– Все уже? – удивился Скворцов.

– Ага, – (сигарета у Маруси наконец зажглась), – поцеловались… И я ему рассказала. Ну, про болезнь, сколько мне лет… Потом шампанское выпили. Не все, там тебе еще осталось. Потом он мне стал рассказывать. Как они на выпускном на тележке из супермаркета катались. Клево, да? Он обещал меня покатать.

Скворцову будто камень с души отвалили. Хотелось выпороть мерзавку или расхохотаться. Увы, ни того ни другого сделать было нельзя.

На тележке Маруся таки прокатилась через неделю. Лис сдержал слово. Было много визгу и хохота. Наблюдавший покатушки издали Скворцов вовремя перехватил выскочившего на шум охранника и объяснил ситуацию.

– И что, этот глист не слился? – удивился охранник.

– Видишь же.

– Мужик. Уважаю.

Скворцов тоже подумал, что Лис, оказывается, не такой дятел, каким выглядит. Во всяком случае, то, что он заботится о Марусе, достойно уважения.

* * *

Снег так и не ложился. Высыпал с вечера, примерялся, а наутро таял. Декабрь промозгло топтался на месте, будто календарь заклинило. Обитатели странного дома, и Лис с ними за компанию, ходили с распухшим носом, надрывно кашляли, чихали, лечились малиной и водкой. Зараза не тронула только Скворцова, который с детства не болел простудными, и Марусю.

Они еще раз навестили кошек, побывали в зоопарке и за кулисами цирка, куда их провела художница – знакомая Скворцова по неформальской тусовке прошлого столетия.

Лис допытывался, правда ли Маруся умирает и нельзя ли… Скворцов объяснил, но, кажется, не убедил, потому что в следующий визит парень приперся с ворохом распечаток медицинского научпопа. Сашка еле-еле успел настучать ему в репу. Лис не обиделся, понял.

Удалось разобраться и с квартирой Марусиных родителей. Оказалась она, кстати, в другом городе – пять часов на электричке или шесть на поезде. Это обстоятельство (не время на дорогу, а местоположение) внезапно упростило вопрос с ключами, поскольку местный горотдел полиции возглавлял очередной знакомый Скворцова по Чечне.

А электричку, на которую Скворцов рассчитывал, отменили. Пришлось возвращаться в дом, чтобы перекантоваться вечер и половину ночи.

– Может, обзвонишь подруг, – предложил Скворцов, – ты ведь хочешь с ними увидеться?

Маруся пожала плечами, но потом потянулась за телефоном. Лис умчался в общагу, а на кухню, где Скворцов пил чай из непригодившегося термоса, заглянул Сашка, вынул из морозилки пузырь разведенного спирта и предложил присоединяться. Теперь пришла очередь Скворцову пожимать плечами. Впрочем, отказываться было глупо. Под сигареты и необязательную болтовню усидели полбанки. Потом Сашка ушел спать, а Скворцов остался почитать книжку.

Выбор был невелик. Какие-то похождения «Бешеной» в зеленой глянцевой обложке, на которой рыжая баба в ментовском кителе палила в читателя из табельного, видимо, оружия, и том Фейхтвангера.

«Лис в винограднике» Скворцов по молодости прочел, следуя тогдашней интеллигентской моде, удовольствия не получил, но бешеные со шваркнутыми, мочеными и горелыми не привлекали его совершенно, так что предпочтение было отдано немцу. Ну, то есть немецкому еврею, чтобы быть совсем точным.

В полтретьего из своей комнаты выбралась зевающая Маруся.

– Не знаю, как я туда зайду, – сказала она. – Страшно почему-то.

Скворцов худо-бедно ее успокоил, и они стали собираться.

Сонный Лис ждал на вокзале – спал, сложив голову на объемистую дорожную сумку. В Верещагинском у него жили родственники, и бабушка обязала отвезти гостинцы.

Ночная электричка шла почти без остановок. В вагоне, кроме них троих, народу почти не было. Дрыхла в углу у тамбура некрасивая, слишком крупная, на вкус Скворцова, девица; тихонько переговаривались между собой старик со старухой неопределяемого возраста; да на «Рабочем» вошел долговязый парень в черном, легком не по сезону плаще и огромных наушниках. Устроившись, он принялся притопывать ногой и подпевать неслышимой окружающим музыке.

Лис достал из кармана жестянку монпансье и предложил сначала Марусе, а потом и Скворцову. Тот взял леденец из сентиментальных соображений. Монпансье последний раз попадались ему за год до падения Берлинской стены. В более поздние годы Скворцов просто забыл, что они такие бывают.

– Осенью… – Маруся душераздирающе зевнула и уставилась на Скворцова, – еще до тебя, мы ходили на днюху к Веньке. Он себе подарил винтовку и всем хвастался, а потом, прикинь, зарядил, палец на курок, а другой рукой дуло закрыл.

– Зачем? – искренне удивился Скворцов. Его, человека военного, всегда раздражали подобные понты.

– Не знаю, типа он бесстрашный такой… – Маруся подавила очередной зевок. – А я так испугалась, ну… пнула его. По яйцам. А он выстрелил и ладонь навылет прострелил. Пришлось «скорую» вызывать. Так к нам ехать не хотели, там, когда спросили, как дело было: мы же хохотали все. Веня, конечно, не хохотал, а остальные… Помнишь, Лис?

Лис кивнул, помолчал и сказал вдруг с некоторым даже вызовом:

– А я не люблю оружие. Мама говорит, идиосинкразия.

– Что это? – заинтересовалась Маруся.

– Не переношу.

– Почему?

– Из-за отца, наверное. Он из охотничьего ружья застрелился, я рассказывал.

Электричка буравила ночь и совсем не была похожа на собаку. Скворцов слышал, что в нефорском жаргоне их так называют из-за похожей морды, но в чем это сходство, так никогда и не понял.

– Мама с эт… с отчимом в прошлый Новый год в Грецию ездили. Она мне браслет привезла. Из ракушек. Их там прямо на берегу собирают.

Скворцов начал клевать носом и, чтобы взбодриться, вытащил термос с заваренным по особому рецепту чаем. Спать, пока дети находятся в зоне его ответственности, он не собирался.

К Верещагинскому подъехали посередине мутного, совсем не зимнего рассвета. Маруся с визгом сиганула в руки спустившегося первым Лиса, и они чуть не покатились, но были пойманы Скворцовым, которому пришлось ускоряться, чтобы поклонение корням не закончилось для Маруси травмпунктом.

На пятачке за зданием станции их встречал знакомый с ключами. Он и подвез троицу до двора, где уже ждали Марусины подруги. Ни лиц, ни имен Скворцов не запомнил: с некоторых пор он плохо усваивал ненужную информацию.

Девицы визжали на ультразвуке и взахлеб делились впечатлениями. Маруся не отставала, хотя ей явно не хватало искренности.

– Куда ты потом?

– В Америку.

– Кру-уто! Статую Свободы посмотришь, Голливуд…

Скворцов приложил к замку таблетку домофонного ключа. Прозвучала трель, но дверь не открылась: кто-то придержал ее изнутри. Потом трель прозвучала еще, и наружу высунулась востроносая старушечья физиономия.

– Вы это к кому? – недоверчиво вопросила она. – У нас таких нету.

При желании Скворцов мог бы выдернуть старуху вместе с дверью. Ему и ключ нужен не был, хватало усилия на рывок, чтобы победить электромагнит, даже если повесить на него эти добавочные живые полцентнера.

Но устраивать скандал при девочке не хотелось.

– К Орловым мы, – сказал он максимально доброжелательно. – Вон, дочка их.

Бабка отважилась выглянуть. Ее живое, богатое на мимику лицо скривилось в жалобной гримасе.

– Ох ты ж господи, жива девка. А эти… сами-то где?

– Эти на пээмже[48], – ответил Скворцов и шагнул в подъезд.

Внутри квартира оказалась ободрана практически до голых стен. Было понятно, что вся мебель, кроме самой убитой, уже нашла новых хозяев. Хорошо хоть видавший виды кухонный стол, табуретка и два беспородных стула внимания мародеров не привлекли.

В комнате на обоях виднелись светлые квадраты – следы фотографий или картин. Картин, наверное. Манера держать на стенах память о прошлом в это прошлое и канула. Время электронных носителей сделало мир быстрым и беспамятным.

Пока девочки под присмотром Лиса продолжали делиться впечатлениями за печеньем и соком, Скворцов вышел на балкон, но закуривать не стал. Не хотелось. Зачем он притащил Марусю сюда? Что увидеть, что обрести?

Этих ответов у Скворцова не было, кроме казенной формулы «выполняю волю…». Эх, была бы Маруся здорова и счастлива, повез бы он ее сюда? Да ни в жизнь… Ну так не ссы, здоровая и счастливая, она к тебе бы и не приблудилась.

Почти дотлевший до дневной нормы желтушный рассвет делал пейзаж малой родины с терриконами пустой породы по краю горизонта каким-то особенно инфернальным.

Приотворилась дверь, и на балкон выглянула Маруся. Лицо задумчивое, в руке – какая-то дешевая побрякушка.

– А я вот нашла в комнате. Мне ее мама два года назад дарила. – Девочка помолчала. И вдруг вскинула на Скворцова бешеные глаза. – Я правда умру? Правда никак-никак не спасти?