– Эй! Иди сюда скорее!

Я обернулась и не поверила глазам. Лариса! К первой паре! И не в облике плохо сохранившегося зомби. Бодра, возбуждена, явно хочет поделиться чем-то, что ее распирает.

– Ты чего так долго, я тебя уже полчаса жду!

– Да? А ты уверена, что не снишься мне? – Я потрогала Ларису за рукав, попыталась ущипнуть, но она вывернулась. – Никогда тебя так рано тут не видела.

– Не могла спать! – отмахнулась она. – Смотри, что я вчера нашла. Вот!

Она вынула из сумки круглый картонный пенал с плотно притертой крышкой. Серый. Невзрачный. Без всяких надписей и картинок. Да уж… К версии, что я сплю, добавились еще две. Первая – она сбрендила, вторая – наткнулась на закладку наркоторговцев и сейчас мы обдолбаемся тем, что у нее там, в этой штуке.

– Что это? – спросила я скорее для очистки совести.

– Это пневмопочта! – В голосе Ларисы явственно прозвучала гордость первооткрывателя. – Мне Скворцов объяснил. Говорит, видел такие пару раз. А на меня она просто упала. Знаешь, возле хлебного. Думала, бомба, открыла, а там письмо.

– Так, погоди минутку. Говоришь, думала, бомба, и сразу открыла?

– Конечно! Я терроризма не боюсь, а живой бомбы вообще ни разу не видела. Но это ладно, это фигня. Там письмо – главное. Это он! Я уверена! Вот смотри!

Она в одно движение свинтила с пенала крышку, вынула лист бумаги, протянула мне и отвернулась к окну. Письмо было написано простым карандашом, буквы бледные, но вполне разборчивые.

– А что, еще не началось? – К нам подошла Лиза. Она никогда не пропускала первые пары, но всегда на них опаздывала.

– Началось, но мы не пойдем¸– решила за нас Лариса. – Правда, Катя?

– Я приду… когда смогу, – ответила я.

Лиза унеслась.

– Не терплю тут всяких. Ходит! Спрашивает! – сказала Лариса зло. – Ты дочитала? Курить хочется. Пойдем в ботанический?

Я протянула ей письмо. Прочитать, честно говоря, успела только самое начало: «Привет. Я Влад. Скоро я умру, но это пофиг…»

Вообще, я торопилась в вуз рассказать Ларисе очередной сон, но сейчас, сегодня – это не вариант. Во всяком случае, не Ларисе.

Ботанический сад был пуст и темен. С неба сыпалась ледяная крупа. Мы вошли, кивнули знакомой биологине-практикантке, которая с утра пораньше укутывала мешковиной какие-то экзотические кусты.

«Что я могу сказать? – думала я. – Лариса верит в приметы, в ведьмин чих, вообще во все, что позволяет обосновать ее завиральные идеи. А это даже не идея, это куда больше. И вот попробуй ей доказать, что у нас в городе за прошедшую вечность был отнюдь не один Влад, который думал, что скоро умрет, но это пофиг. А вдруг просто Скворцов пошутил так? Лариса наверняка рассказала ему свою семейную историю».

Мы шли. Лариса выдыхала дым, я – пар. Получалось синхронно и смешно. Я молчала.

– Не веришь, что это он, – сказала Лариса, – и правильно не веришь, так не бывает даже по теории вероятности.

– Я не знаю…

– А я… Это не просто так. Понимаешь?

Я молчала. С треском погасли фонари, и стало видно мутно-серое небо над нами.

– Хорошо. Я тебе верю. Пойдем учиться. Я замерзла.

Лариса молча развернулась, и мы пошли обратно. Разговаривать было не о чем.

До конца пар она то облизывала свой замечательный пенал пневмопочты, то оттачивала на Вове женские штучки. А я тратила все силы, чтобы удержаться здесь. Ларисина мистика неожиданно разбередила… Мне мерещился Кабул, стоило зацепить взглядом выкрашенный неопределенно-бурой краской простенок между доской и дверью. Госпиталь, пыльная улица, бледное небо – все мешалось в одну, вот такого вот цвета, бурду. Только горы фиолетовые.

В том же режиме «сомнамбула-автомат» я приперлась в восемнадцатую на собрание. Наши все уже подтянулись. Лариса была весела, подвижна и разглагольствовала:

– По моим проверенным данным, идея ушла в массы. Первокурсники охвачены и проинструктированы, поветрие перекинулось на биологов с математиками. Мотивация – хиппи прикольные. Мне лично один чувак затирал, что он всегда именно этого хотел, а мы подбросили идею. Вообще ништяк!

Меня будто током долбануло…

– Нет, вы не понимаете, – заговорила я, – вы не понимаете ничего! Хиппи – это война. У них там Вьетнам, у нас – Ангола, Африка, Афган. Нет войне, даешь рок-н-ролл!

– Ол нид из лав! – хмыкнула Лариса.

– Хиппи не бывает без войны. Противление злу ненасилием.

Я говорила и слышала свои слова со стороны. Значит, молчали все. Молчали, слушали.

– Ты хочешь, чтобы мы искали войны? – осторожно спросила Оля.

– Нет. Вы не поняли! Просто… если появляются хиппи… значит война.

Мы шли через вокзальную площадь к остановкам. Такая вот жизнь: на учебу – в темноте, с учебы – в сумерках. Над «садом камней» вспыхнули бортовые огни «НЛО». Это такие фонари. Формой они действительно похожи на летающие тарелки на ножке. Лариса, правда, считает, что все наоборот, это летающие тарелки притворяются фонарями.

– Я тебя обидела?

Она дернула плечом:

– Хиппи против войны и мороза, утром на проходную и чертить, чертить… Нет, не наш путь!

– А ты не права! – Фраза сама вырвалась, не успела я закрыть рот на замок. Никогда, с самого детства я не могла идти против Ларисы. – Играй не играй, ты тоже в этой упряжке. Хиппи и война неотделимы, как лед и пламень…

Я понимала, что несу какую-то хрень, но остановиться не могла, пока не выговорилась полностью.

Когда я замолчала, она задумчиво растерла в ледяной каше под ногами папиросную гильзу, покрутила носком, вскинула глаза, ухмыльнулась.

– Пока, – только и сказала она. И убежала на автобус.

Я осталась одна. Точнее, вокруг были люди. Они толкались, извинялись, проклинали, курили, пили кофе, жевали пончики. Но я осталась одна. Растерянная. Разгоряченная.

Пиликнула трубка.

– Привет, ты свободна сегодня ночью? – затараторила Лиза. – Димка в мебельном салоне дежурит. Антоха будет, мы, Кристина… Придешь?

Лиза… С ней я дружила отдельно от ревнивой, хуже кошки, Ларисы. Она была старше нас на три года, у нее были муж Рома и сын. Мы познакомились на первом курсе во время флешки. Это такая игра – флешмоб с элементами психологии. Идет с утра до вечера.

В этот день мы устраивали разные штуки. Поливали случайно выбранное деревце, вставали в круг, танцевали на рынке под песню из киоска, играли в ручеек. Лиза была моей парой. И когда все закончилось, мы решили не расцепляться. Сначала на почве общей любви к творчеству Иоанны Хмелевской. Обсудили. Что-то читали и она, и я, что-то нет. Перешли на литературу вообще. Я посоветовала ей Ромена Гари.

Заканчивалась флешка на пешеходном мостике через лог. Денис раздал всем карточки с предсказаниями. Мне выпала «воля». Я загадала, что не зайду на этот мостик без Яши. И тут увидела Ларису. Она шла с другой стороны, вся такая освещенная заходящим солнцем, будто даже пронизанная светом.

Я отцепилась от Лизы.

Лиза стала моей тайной.

* * *

Я съездила домой, поужинала, собралась. Лиза с мужем уже ждали меня на остановке. Было весело и немного тревожно. Не как в мичуринских садах с Ларисой и Скворцовым. Там я была на своем нормальном привычном месте. А сегодня – будто бы мы делаем что-то беззаконное. Шальное. Возбуждающее, наконец. Мы шутили, смеялись. Я старалась не помнить о размолвке с Ларисой и не слушать внутренний голос: «Ты куда идешь? Ты этого хотела?»

Миновали рынок. В круглосуточном магазине купили две бутылки дешевого вина и пластиковые стаканчики (утром обнаружилось, что следы вина не отмываются от пластика. А мы это внутрь пили. Ужас, короче!).

«Все правильно, – убеждала я себя, – я никогда не была на „вечеринке“, тем более в мебельном салоне. Все правильно!»

Правда, слово «салон» в моем понимании плохо сочеталось с местом, куда мы в итоге попали. «Ангар» или «сарай» монтировались куда лучше. Внутри нас встретили Дима и Антон. Я сразу почувствовала раздражение. Оба уже накатили, плоско и пошло шутили, смеялись невпопад. Мне налили вина, но я не притронулась.

Дальше пили и пели.

Раздражение не проходило. Я все же отхлебнула из своего стаканчика. Бурда имела вкус бурды, но содержала алкоголь. Отхлебнула еще: пусть мне будет плохо, но утром, а не сейчас.

Уйти, пока еще ходит автобус? Дима, похоже, заметил мои намерения:

– Пойдем покажу что-то.

Он увел меня в подсобку и вдруг сделался таким, каким был на «веревке», на Ларисином новоселье. Было темно. Светился только экран ноутбука.

– Я тут сублимировал. – Дима подтолкнул меня к креслу. – Прочитаешь?

Я устроилась в кресле и щелкнула мышкой. Читать – это по мне. Тут я в своей тарелке. Все на факультете знают, что я «пишу». К кому, если не ко мне, и обращаться по литературным вопросам?

Я читала. А он сидел на корточках и смотрел, как собака. Хорошая собака, бассет-хаунд.

– Хорошо, – сказала я не вполне искренне, – только тут штампы…

– Да знаю! Потом исправлю!

Исправить это, по-моему, было нереально. Постапокалипсис на марше. Люди и не очень люди. Стимпанк. Мы целовались, а в окно бились крупные, похожие на мотыльков, хлопья снега. Снег запорошил все вокруг. И тек по касательной. И темнота. В соседней комнате пели мимо нот:

Мы с тобой не бомбили Камбоджу, Не ходили по джунглям Вьетнама. Мы друг к другу расплавленной кожей…

Нет, не знаю, насколько расплавленной… Его пальцы под моей кофтой были прохладными. Кожаными. Я ощущала себя здорово пьяной. Не от вина – я и выпила-то всего два глотка – от мира. От безудержной эгоистки Ларисы. От Яши, променявшего меня на даже не знаю кого.

И когда мы любили друг друга… Когда мы любили друг друга… Когда мы любили друг друга… Забывала я о том, что ты такая сука…[40]

– Привет, – сказал Дима, когда поцелуй закончился. А глаза у него карие, оказывается.

– Привет, – ответила я.

За стеной запели «Мусорный ветер».

– О, это по-нашему, пойдем к ним!

– Подожди. – Я снова поцеловала его, собрала вместе его и свои волосы, намотала на палец. И аккуратно отрезала канцелярским ножом.

– Теперь ты мой.

– Э-э… – Дима задергался. – Помнишь, я – инкубуc, у меня сердце ледяное.

– А я ведьма.

Дальше не помню. Или помню не все. И не подряд. Помню, стояли на темном крыльце и в мире не было никого, только мы. Тогда… мы стояли, и Лиза смотрела на нас, привалившись к косяку. И все равно мы были одни. Вот так, одни на всем белом от снега свете.

«Стоп, а как же Лариса? Злится? Забыла? Спит со своим Доком?»

К Лизе подошел муж, обнял ее, попытался увести, но она не шевелилась, будто в ней отключили электричество.

Сломанная кукла.

В мебельном ложились спать. Слышались голоса, смех. Ромин, кстати, смех. А в коридоре на каком-то ящике глотала слезы Лиза.

– У тебя все в порядке?

– Да.

Алкоголь странно действовал на меня. Было душно, и тоже хотелось разреветься.

– Пойдем умоемся.

Я обняла ее, и она тут же прижалась.

Дима определил нам спальное место в большом зале среди кухонь, диванов, прихожих, но почему-то на полу. Мебель косилась на меня неодобрительно. Или спрашивала: готова ли ты к тому, что будет дальше? Где-то в конце лабиринта щелкнула дверь. «Неужели это правда со мной?» – несколько театрально подумала я и еще подумала, или почти подумала, о нас с Яшей.

– Я тут сплю только в трусах, ничего? – спросил Дима, а сам уже раздевался.

– А если я скажу «нет», я только в джинсах могу тебя видеть, что ты сделаешь?

– Я тебя убежу… Или убедю.

У меня с собой спальник, у Димы пенка и комплект постельного. Хотелось спать, точнее, просто лечь, я все равно никогда не засыпала нормально в чужом пространстве.

– Тебе не кажется, что на тебе много лишнего?

Ничего такого мне не казалось – футболка и лосины. И вообще, я могла отговориться месячными, хандрой, усталостью, но я уже все решила. Оставалось поставить точку. Я разделась в темноте и прыгнула в спальник.

С кем, как не с Димой? Когда мы начали общаться после новоселья и он иногда приносил мне кофе прямо в аудиторию, от его прикосновений шибало мягким ласковым электричеством. Только сегодня – кожа. Просто кожа.

– Мы ведь за безопасный секс? – спросила я на ухо.

– Возьми там на стуле в джинсах…

Я никогда не была ни с одним мужчиной, кроме Яши на Диксоне. Да и с ним всего два раза. Сама выдумала, что отдамся ему, мы проживем жизнь и умрем в один день в глубокой старости, а оказалось…

* * *

В прошлом году, когда я приехала в Диксон, все было мило. Дул ветер, серые волны хищно набегали на берег. Как говорится, земля была пуста и безвидна. Даже собаки ушли. И Яшины родители уехали на неделю.

Мы не высовывали носу из дому.

– Яша, – спросила я, – может, попробуем?

– Может. А ты не боишься?

Я помотала головой. Боялась, разумеется, но показывать ему не собиралась.

Яша оделся и пошел в аптеку добывать презервативы. Его заметно потряхивало.

Я разделась, легла на кровать и закрыла глаза. Оказывается, меня тоже колотило. Не только руки, как у Яши, все тело пробирало крупной дрожью. Когда я готовилась к этому дню, я много читала и знала, что в первый раз девочке больно, а мальчику трудно. Вокруг вздыхал пустой дом. Люди ушли, да и были ли они, эти люди? Еще дальше вокруг был пустой, открытый всем ветрам город. За ним – море с черной сутулой баржей у стенки причала. По крыше ее надстройки разгуливали птицы. Морской ветер обдирал с пейзажа все лишнее. Только соль оставалась.

Яша медлил.

«Скорее ты, блин!»

– Катя, я подумал…

Чушь, которую он нес, я не запомнила. Что-то там было про то, что я – это белый цветочек, который он не может, не имеет права сорвать…

Позже я поняла, что Яша просто переволновался и у него не встал… Мы оделись и ушли на балкон. Сидели там, пили молоко с мороженой земляникой и смотрели, как накатывает с океана шторм.

– Откуда у вас тут земляника? – спросила я.

– Мама где-то отвоевала.

Больше ничего и не было. Один раз, помню, сходили в краеведческий музей. Я бродила между витрин, почти не видя экспонатов. Запомнились только фронтовые письма треугольниками.

На выходе Яша предложил посмотреть на морских зайцев. Я согласилась, и мы отправились к заливу. Там, за ветром, у самой воды лежали несколько тюленей. Яша подобрал камень и кинул в море в их сторону. Один из тюленей сполз в воду и нырнул.

А потом мы сделали ЭТО! Ночью. Я больше не закрывала глаза. Яша закрыл. Лицо у него было как у маленького мальчика. Мне было горячо и больно.

Когда все кончилось, я ускользнула в ванную, набрала маму и расплакалась в трубку.

– Милая, ты так поздно? Это то, о чем я думаю?..

– Да-а.

– Поплачь, вымойся, возьми прокладку и ложись спать…

Я сделала, что мне посоветовали, и весь следующий день с Яшей не разговаривала. Он с ума сходил. С остальными-то я общалась как ни в чем не бывало.

* * *

Громыхнув цепями (господи, как Дима таскает на поясе этакую тяжесть?), я нашарила в кармане характерную упаковку. Единственное, чего боялась, – что Дима заставит меня надеть ему презерватив губами, как в том (мы смотрели вместе) фильме, как проститутку. Не заставил. Может, потому, что я закрыла глаза.

Он двигался на мне, а я чувствовала только холод плитки под локтем. Наверное, будет мозоль.

– Хорошо! – сказал Дима.

Полагаю, ему и правда было хорошо. Я за него порадовалась. Царапнула только мысль, что меня используют. Я взглянула, но ничего не поняла сквозь зажмуренные веки.

Дима наклонился, и цепь его браслета больно впилась в руку, зацепилась за кольцо со стрекозой. Я завозилась, расцепляя. Он ничего не заметил, зашептал только:

– Я хочу тебя, – и снова: – Хорошо…

«Поскорей бы все кончилось», – подумала я и закусила губу.

– Встань-ка в коленно-локтевую позочку, – шепнул он.

Холодный пол теперь под ладонями. Ровный, как мои отсутствующие эмоции. «Интересно, а как это могло быть со Скворцовым тогда…» – подумала я.

– Пожалуйста, сделай мне минет, – отреагировала реальность.

Я не спорила. Только бы все закончилось.

Наконец Дима уснул довольный, а я сходила прополоскать рот и теперь лежала, не к месту вспоминая «Дебют» Бродского. Сон обрушился поленом по затылку. Был он не похож на предыдущие. Не укладывался в хронологию, зато многое объяснял.

Я увидела другую войну – войну со стороны. Тот, кем я стала, не должен был попасть «за речку». Непыльная такая должность – перебирать бумажки и пригибаться, когда начальство не в духе. А еще напиваться по выходным, по вечерам, в середине дня, утром. Напиваться, когда прилетает «Тюльпан»[41]. Напиваться от каждого «до конца выполнил свой интернациональный долг»[42]. Потому что я свой – еще нет.

А в Ташкенте весна. Цветет все. Только эти черные бабы у ворот окружного госпиталя. Сегодня их нет, но я знаю, что они все равно там. И сигарета горчит. Говно это ваше «Мальборо». То ли дело в Питере. Там оно финское. И табак хороший.

Я прохожу коридорами, здороваюсь за руку с врачом. Он уже изрядно навеселе, но держится пока.

– На аэродром?

– Потом. Сначала в гарнизонный городок, там покажу.

Буханка «скорой» прыгает по колдобинам. У доктора в сумке нашатырь и все, что надо. Он, не стесняясь меня, прикладывается к бутылке с надписью «хлористый кальций», морщится и вдруг начинает рассказывать, какая замечательная весна в Ташкенте. Только он все равно через неделю в отпуск. Тут-то рыбалки нет, не то что у нас на Жигморе. Вот сразу с Колькой – пацан-то вырос уже! – и рванем.

– А школа?

– Так майские же.

И мы доезжаем. Вот он, нужный ДОС[43]. Подъезд первый, квартира девятая. «Как у меня», – отмечаю сквозь сон.

Длинная трель звонка. Дверь открывается почему-то с треском. Так отрывают присохшие бинты и старые обои.

– Что? – спрашивает с порога женщина с застывшим, незапоминающимся лицом.

Лицо у них одно на всех. Перекошенное и незапоминающееся. Я заглядываю в бумаги, чтобы не перепутать имена.

– Здравствуйте, Елена Николаевна. С прискорбием сообщаем вам, что ваш сын Скворцов Александр Андреевич погиб, выполняя свой интернациональ…

«Стоп! Скворцов ведь жив!» – подумала я и проснулась.

В салоне горел свет. Дима, зевая, бродил там и здесь, складывая в пакет следы нашего присутствия. Кристина мазала губы. Лиза сидела, ничем видимым не занимаясь. Рома деловито собирался.

Я спряталась за гардероб «Элегант» ценой в двадцать девять косарей и быстро переоделась.

– До завтра, – сказала я всем сразу.

Распахнула дверь, и стылый утренний ветер проткнул меня, словно шальная пуля калибра семь целых шестьдесят две сотых миллиметра. Совсем как в контрé[44], только почему-то больнее.

Сейчас надо как-то прожить две пары, и можно домой. Я уже представляла, что умоюсь холодной водой, налью чая, сделаю бутерброд с сыром и помидоркой, съем и лягу спать. Наверное, снова будет Афган. Придется потом спросить маму: вдруг она знает, почему мне это все снится? Еще я подумала, что надо нормально поговорить со Скворцовым.

Лариса перехватила меня у нашего корпуса. Что-то эпическое грядет – второй раз подряд к первой паре.

– Привет. Пойдем на кладбище зоопсихологию прогуливать.

– Ну-у… Если на кладбище, тогда конечно, тогда пойдем.

И мы пошли. Лариса сутулилась, прятала руки в карманах крытой (откуда я знаю этот термин?) офицерской куртки – судя по размеру, явно с плеча Скворцова. Мимо нас тек знакомый город. Вот здесь, например, я покупала сборник Пастернака себе на день рождения.

– Ты права, – говорит Лариса, когда мы обогнули Всесвятскую церковь и вокруг не осталось ничего, кроме могил. – Ночью я говорила со Скворцовым и сама крутила в уме. Мы должны что-то придумать, чтобы не быть как-бы-хиппи.

За и над деревьями проплывает черная фигура Скорбящей Матери.

Я вспомнила внезапно, как мы еще в школе гуляли с Олей, Асей и Данилом здесь, у Скорбящей. Лариса с нами тогда не пошла, валялась с температурой. Была весна, липкие тучи еще пугали снегом, но их смывало, уносило прочь.

Вдруг видим, со стороны дамбы к нам сворачивает толпа. Бритые головы. Черные куртки, берцы. Страх и ужас! Скины! Мы испугались, конечно, замерли.

И они останавливаются.

– Кто такие? – с угрозой спрашивает один из бритоголовых.

Пауза длится. И тут Данил отодвигает нас, шагает вперед, вскидывает руку над головой и орет изо всех сил: «Служу России!»

И эти теряют к нам интерес, идут дальше, тормозят у ног Скорбящей, вскидывают как по команде правые руки с напряженно вытянутыми сомкнутыми пальцами. «Слава России!» – разносится над кладбищем. И все. Скинхеды ушли, оставив нас переваривать произошедшее.

– Я переспала с Димой. – Я повернула голову к Ларисе. – Кажется, он мне нравится.

Мы идем вдоль ровного ряда бетонных пирамидок. Здесь, наверное, лежат афганцы. Но сейчас этого не выяснить: памятники стоят спиной к нам, а с той стороны тропинки нет. Только эта и еще одна, с дамбы, к памятнику Жертвам репрессий.

– С Димой? Вот это номер. И как тебе?

– Глупо. – Я пожала плечами. – Но я типа влюблена, а это уже хорошо.

– А он?

– Говорил, что хорошо… – Я помолчала. – Только я совсем ничего не испытала от секса. Не то что оргазма, а совсем.

– Уверена, это временно, – отмахнулась Лариса. – Но лучше бы ты покрасила волосы. Тебе пойдет рыжий цвет. Он скажет всем, что Яша – все. Кстати, ты не помнишь, где тут эта могила?

– Какая?

– Уроборос. Прóклятая дочь[45].

– Прошли уже. Я, кстати, слышала, что девочке было четыре года и родители заказали такой памятник, символ бесконечной жизни. А про проклятие придумали потом…

– Вернемся, посмотрим? – предложила Лариса.

Мы свернули на нужную дорожку. Снег уже не таял. Даже намек на сугробы обозначился. Голые тополя траурно чернели пустыми ветками. Так же чернела невысокая чугунная оградка «проклятой дочери». И сама плита с кусающей хвост змеей, черепом и надписью «ТАИСИЯ, 6 ЛѢТ» чернела.

– Какая маленькая, – сказала я. – Болела, наверное.

– Нет, – сказала Лариса, сверкнув глазами, – не так было. Она жила, как цветок, такая светлая, такая белая. – (При упоминании ботанической метафоры я поморщилась.) – Все, кто ее видел, все влюблялись. А она не замечала. Не смотрела. Не говорила почти. Первым ее возжелал учитель музыки. Хорошо, мать вовремя заглянула. Отвел Господь грех. На малое время, но отвел. Кончилось тем, что отец ум потерял, сорвал цветочек.

– А дальше что, тоже жена вбежала?

– Ну да. Муж кинулся ей в ноги, поплакал, покаялся. А дальше думать стали. Думали, с батюшкой советовались – тщетно. Заперли девочку – не помогло. В монастырь – мать настоятельница добро не дала. «Печать антихристова на ней», – говорит.

– Как там Док? – Я попыталась перебить поток бреда.

– А? Что? Да нет, он вполне… Отчаялись родители, говорю. Совсем отчаялись. Девочку подушкой удавили. А подушку от лица отняли и увидели, что не дочь жизни лишили, а старуху скрюченную. Волосы седые, рот беззубый, морщинистый.

– Сама придумала?

– Ну придумала. Но знаешь ли, нет дыма без огня. Не бывает.

Ряды надгробий ежились в преддверии зимы. Никто не шел по дорожке навстречу нам. Никто не подзывал свистом веселого пса. Я мельком подивилась внезапному образу и тут же забыла, на смену ему пришел другой – проклятая дочь ежится под своим чугунным одеялом.

* * *

Волосы в рыжий я выкрасила и пошла жить дальше. Готовилась к парам, гуляла, не замечая холода и ветра, подпевала одними губами року в наушниках, бежала на факультет. Чем-то еще занималась, не помню. Жила как кольцо в старинной игре «серсо». Крутилась, летела навстречу игле и не думала, что будет, если промахнусь.

Если кольцо грохнется на ледяной пол, оно не разобьется, нет. Но делать-то что? Что делать-то дальше?

Я встречалась с Димой, пила пиво, читала его тексты – постапокалиптика и картонные герои в картонных декорациях. Дима гордился, придумав своему «главному» сквозную фразу «Это мы починим». Я «гордилась» вместе с ним. Кажется, раз или два был еще секс. Мне было слегка стыдно от своей бесчувственности. А дальше наступил день рождения Лизы.

Праздник пришелся на воскресенье. Сына Андрюшу отправили к бабушке еще накануне, так что отмечать начали с утра. Сначала Рома организовал шашлыки на свежем воздухе, затем вернулись в квартиру и немного выпили. Главное событие – сауна – было запланировано на ночь. Вроде все было хорошо-хорошо, и вдруг у Лизиной подруги Маши приключилась совершенно феерическая истерика. Я такой, честно говоря, никогда не видела. Сопли, слезы, белые бессмысленные глаза. Ни стоять, ни сидеть она не могла, тело колотило крупной дрожью.

– Рома, забирай всех – и в сауну, – сказала Лиза, – мы нагоним.

Мужу эта идея не понравилась, но возражать он не стал. Гости потянулись на выход.

Маша давилась рыданиями, зажимая рот ладонями. Лиза то пыталась с ней заговорить, то вскакивала с дивана и начинала метаться от стены к стене. Дима сидел на корточках и снова напоминал крупную собаку. Наверное, из-за цепей.

– Что это? – спросил он в третий, кажется, раз.

Маша наконец подняла голову. С подбородка капали слезы. Щеки покрывали некрасивые красные пятна.

– Я с таблеток слезаю.

Дима присвистнул.

– С антидепрессантов, что ли?

Маша кивнула.

– Я… я… в порядке, поплачу еще и усну. Вы меня заприте просто…

Решение было не самым плохим. Но все же мир если и не сошел с ума, то порядком двинулся, когда семнадцатилетние девушки вынуждены слезать с наркоты.

В ночь мы вышли втроем: Лиза в своей розовой курточке, Дима в панковском прикиде с мини-битой наперевес и я в конверсионной натовской куртке и с подаренным Яшей тренировочным деревянным ножом за поясом. Эхо наших шагов металось между стен. Тени забегали вперед, падали навзничь под ноги, пытаясь поставить подножку. Казалось (это вряд ли могло быть, но ощущалось правдой), за всю дорогу нам не встретилось ни единого человека. Было жутко, как оставленная позади, в запертой квартире, истерика. Еще было весело. И в сауне было весело. Я целовалась с Димой в бассейне и ни о чем не думала.

В квартиру вернулись далеко за полночь. Отправили домой на такси сонную Машу, допили вино и стали готовиться ко сну. На единственную, не такую широкую кровать улеглись я и Лиза. Следующим плюхнулся Рома, и место кончилось.

– Пол, милый пол, – сказал Дима, зевая.

– Иди к нам, – позвала Лиза. – Только свет погаси. В тесноте, да не в обиде.

Я предчувствовала, что не усну. Нервная, тяжелая ночь. А тут еще Дима привлек меня к себе и поцеловал, а Рома почти синхронно поцеловал Лизу, а Лиза внезапно нашарила мою руку, сжала и больше уже не отпускала.

С Димой я после той ночи не разговаривала.

Промаялась до первого автобуса, встала, оделась, напевая подходящую к случаю песенку Чижа[46]. Проигнорировала Лизино: «Не уходи, останься, пожалуйста!»

Содрала с руки браслетку с тремя янтариновыми бусинами:

– Вот… это ему передай!

– З-зачем? – Пальцы у Лизы влажные.

– Хочу так.

Весной я узнала, что Лиза переспала с Димой в том же мебельном салоне через неделю после меня.

Что она, интересно, сделала с браслеткой? Не передала – факт. Выбросила? Оставила себе? Не знаю.

Я бежала к остановке, и трасса бросала мне в лицо пригоршни снега. От них становилось не лучше, но чище. Все расплелось незакрепленной фенечкой. Бусины-мысли разлетелись. Остались только грубые нити основы.

Злость. Ревность. Пустота.