Зима первый раз пришла в октябре. Лариса ее игнорировала, ходила задумчивая. В парке за железнодорожной насыпью азартно сражались в снежки веселые первокурсники. Нужен был отрыв, нужно было пересилить себя и жить дальше.

Сегодня опять была практика у Вороновой. Просто умереть и не встать! Она притащила карты Зенера[25] и объявила, что будет проверять нас на экстрасенсорные способности.

Пока мы приходили в себя от такого заявления, Лариса вызвалась добровольцем. Вова, естественно, тоже. Воронова усадила их спиной к аудитории и выдала карты. Остальным предложила угадывать последовательность.

Лучшие результаты по угадыванию оказались у меня и Юли Наговициной.

Следующие полчаса Воронова пытала уже нас.

Сначала заявила, что дата рождения значения не имеет, и для доказательства предложила назвать. Услышав «пятое мая» и… «пятое мая», она пришла в возбуждение. Разве что руки не потирала.

– А когда родились, знаете? – спросила она.

– Утром…

– Ночью, – ответила я.

А дальше – цвет глаз, волос, вкусовые и цветовые предпочтения… Не совпало ровным счетом ничего. Воронова пожала плечами и пообещала продолжить в следующий раз. С галерки загадочно улыбалась Лариса.

В коридоре она подошла и гордо заявила:

– Я знаешь что? Я сконцентрировалась на тебе. И вышло!

– Думаешь?

– Уверена. И кстати, не планируй ничего на субботу. Я переезжаю и устраиваю вечеринку.

– Переезжаешь? Ты?

– Скворцов снял квартиру. Я сказала, что буду там жить.

– А бабушка?

Лариса скорчила гримаску:

– Я ее предупредила. Вот и все. Я радуюсь. Почему ты не можешь порадоваться за меня? Радуйся, а то обижусь и не позову.

– Радуюсь. – Я мысленно вздохнула.

– И с ночевой.

Интересно, Скворцов счастлив? Или Лариса поставила его перед фактом? И что у них за отношения, тоже интересно. Только зачем она столько времени пудрит мозги Вове?

Он хороший. Ухаживает, кофе приносит, иногда и мне тоже. Бедный Вова…

* * *

Бедный Вова окончательно «попал» месяц назад. Шла неделя Люшера[26].

Понедельник – белый. Я надела мамин свитер, Лариса откопала где-то платье фасона «из бабушкиного сундука». Не исключено, кстати, что именно оттуда: бабушка ее была человеком обстоятельным и запасливым.

– Хороша! – сказала я.

– Хороша, да не вашá, – отозвалась Лариса, сделав в последнем слове нарочито неверное ударение. – Ничего, скоро все узнаешь.

Пары прошли незаметно, оставив по себе ощущение чистого листа. Последней шла КСЕ[27]. Это такой замечательный предмет – можно сидеть и совершенно не слушать препода. Все равно не поймешь, о чем он там бредит. Я сидела в одном наушнике, рисовала в тетради загадочные загогулины и философски размышляла.

В три часа все наши выстроились в коридоре второго этажа под портретами великих. В глубине коридора под Мессингом[28] замерла Аленка. Строгая прическа, белый верх, черный низ.

– Друзья, – хорошо поставленным голосом начала она, – у нас сегодня белая свадьба. В этот день…

Мессинг взирал. Он серьезно задумался. В отличие от прочих портретов, психологом он не был. Был загадкой, чудом, феноменом, а еще, по легенде, основал наш факультет[29].

Грянул Мендельсон. Я повернула голову и увидела, как по проходу под руку с Вовой семенит довольная Лариса. К ископаемому платью добавилось что-то вроде фаты и белый букет самодельных бумажных цветов.

– …день, когда новая семья… – Алена сделала паузу.

Я смотрела на Ларису, пытаясь подключить всю телепатию, на какую была способна. Увы, «невеста» даже ухом не вела.

Вова путался в собственных ногах и потел.

– Вы готовы сплести сегодня ваши судьбы?..

– До вечера по крайней мере, – шепнула мне Оля. – Мы, когда свадьбу придумали, планировали, что невестой будет Яна, но Лариса всех заморочила на раз.

– А Вова с какого перепугу нарисовался? Он же не хотел.

– С Ларисой – захотел. Он же с прошлого года за ней ухлестывает. Ты что, не знала?

Под финал Аленкиного спича пара отнюдь не символически поцеловалась, после чего Лариса обернулась, нашла меня, подмигнула и показала привычный уже жест хиппи. На руке ее горела яркая красно-белая фенька.

Белый день заканчивался.

Ларису я догнала на крыльце. Она смотрела на мир насмешливо.

– Эй, подруга! А Скворцов?

– Не смог. Вот, потренировалась сразу в двух вещах.

– А вторая что? – Я и про первую-то не очень поняла.

– А фрилав! – закричала Лариса и сбежала по ступенькам. – Сегодня у меня брачная ночь. Привет!

Торчавший в сторонке охранник поднял глаза и смотрел неодобрительно на то, как она тащит прочь от корпуса растерянного Вову.

Самый страшный день был следующий. Красный.

Я даже не поняла почему. Вроде и одета как положено, и настроение сносное, и потрясений не ожидается, программу мы с девчонками разрабатывали.

Красный – воля к победе, боевая ярость, страсть, измена… Н-да, измена.

Лариса появилась ко второй полупаре. И была какая-то помятая. Всего красного – косынка на волосах.

– Не нашла ничего?

– Не захотелось. Зато я отвечаю за красные шняжные мячики[30].

Шняжный мячик – это просто: берется лист бумаги, сминается и обматывается цветным скотчем. Сегодня надо много мячиков и много скотча.

Звякнул телефон. «Ты мне приснилась», – писал Яша.

Я не ответила.

На короткой переменке Лариса метнулась курить, я – просто размять ноги. Сначала думала, по этажу, но ноги сами свернули на лестницу. И тут я чуть не налетела на вчерашних «молодоженов».

– …будем по-настоящему! – Вова хватал Ларису за локоть.

– Отпусти! – злым шепотом отвечала она. – Все, свадьба кончилась! Красный – стой! Развод.

Дальше была война. Я сражалась как лев, разбрасываясь направо и налево красными бумажными снежками. Аналогичные снаряды летели в меня. Воронова выглянула из своего кабинета, но сразу ойкнула и закрылась обратно.

К концу битвы все были под цвет дня и дышали тяжело.

– Давай помогу убрать? – предложила я.

Лариса разогнулась, выронила мусорный пакет, и вдруг все лицо у нее затряслось.

– Ты чего? – Я хотела подбежать, но она уже взяла себя в руки.

– Ничего. Иди-иди. – Она пнула шарик.

Остальные дни Люшера прошли бесцветно.

* * *

В субботу внезапно не оказалось пар. Обычно что-нибудь ставили, а тут вдруг ничего. Зато пришла эсэмэска от Ларисы. Она звала прийти пораньше, помогать. Я написала, что приду, а сама вспомнила, что все последние дни видела в ее глазах отблеск то ли уверенности, то ли просто ожидания сказки, которая никак и никогда не могла получиться.

Из дому я вышла около четырех. Теоретически, если Лариса все объяснила правильно, идти мне всего пятнадцать минут пешком через новую дамбу, мимо гаражей.

Я легко нашла ориентир – черное, сплошь зеркальное здание непонятного назначения. Действительно не ошибешься. И жутью веет.

В конце концов отыскала и сам дом. Это оказалась разбухшая девятиэтажка с одним подъездом посередине. На этажах в обе стороны от лифта тянулись длиннющие мрачные коридоры с рядами разномастных дверей. Странное зрелище. Позже Скворцов объяснил, что это обычная планировка малосемейных общежитий. Их много настроили на излете социализма, имея в виду когда-нибудь заменить нормальным жильем.

Обнаружив нужную дверь, я позвонила.

– Привет. Хорошо, что пришла.

– Ты одна?

Я рассматривала квартиру. Маленькая, почти квадратная комната, коридор – не развернуться. Слева удобства, справа лишенный двери проем на кухню.

– Скворцов ушел в магазин, – заявила Лариса, – когда вернется, будет готовить. Я, сама знаешь, не люблю, да и получается так себе. Пойдем пока чая, что ли.

Свет на кухне был резкий, обстановка – с миру по нитке. В противоположном окну торце, в бывшей кладовке со снятой дверью, – лежанка с подушкой и смятым шерстяным одеялом.

Лариса зажгла газ под чайником и бросила спичку в раковину.

– Кто тут живет?

– Скворцов. Я не могу спать с людьми. Хочешь монпансье, тут еще осталось?

Я то ли кивнула, то ли отказалась.

– Пойдем на лоджию, покажу кое-что.

Лоджия была тесная. Снаружи темнело. К шести город перейдет в режим сна. Или так только кажется. Студгородок никогда не спит, центр и вокзал. А вокруг ночь. Снег лежит в сиреневом небе. А деревья еще не поняли зиму, кое-где так и стоят с листьями.

– Видишь? – Лариса тычет пальцем в стекло.

– Что?

– Кладбище.

Я вздрогнула.

Лариса вглядывается в темноту и улыбается, но за смехом в глазах – ужас.

«Бедная, – подумала я, – взять бы ее за руку и увести отсюда к черту. Бедная печальная Коломбина».

Лариса тряхнула головой:

– Я сегодня… За куревом лень идти было – попробовала свернуть самокрутку.

– И-и?

– Не понимаю, как они это курили. Или бумага другая была? – Лариса поморщилась.

Лязгнула дверь. Это пришел с пакетами Скворцов. Следом начали подтягиваться и гости. Я много пила, много говорила. Веселье стартовало быстро и шумно, хотя несколько истерично.

«Пир во время чумы», – старалась не думать я и все равно думала. Телефон в кармане молчал, будто умер.

Кто-то притащил гитару и с ходу грянул разухабистое. В один момент исчезла Лариса. Только что была здесь – и вдруг нет. Я заглянула на лоджию, в кухню, вышла в подъезд. Прошлась до лифтов, потом по наитию повернула в другую сторону. Оказывается, там была ниша. И в глубине ее, в сумраке, Лариса остервенело целовалась с Вовой. Было понятно, что делают они это не первую минуту. Оба тут же развернулись ко мне: Вова – смущенно, Лариса – почти с вызовом:

– Ему домой надо. Вот провожаю.

Я кивнула и молча ушла обратно в квартиру. В комнате было душно и тесно. На кухне сидел Скворцов и играл на гитаре.

– Зачем вам Лариса? – спросила я. Голос выдал с потрохами. Опять же алкоголь.

Он перебрал струны.

– А я ей зачем? – Скворцов дотянулся до стоящей на столе бутылки водки, отхлебнул из горлышка и снова взялся за инструмент.

Я пожала плечами и толкнула дверь лоджии. Сначала показалось, что там пусто, но нет. На полу сидел по-турецки некий вьюнош и курил тонкую черную сигарету.

– Привет, – сказал он. – Я Дима.

– Виделись, – ответила я, – я Смертью была.

Помолчали. Черный город за стеклом почти не отсвечивал. Ветви укрывавших кладбище лип и тополей застыли причудливым кружевом. Интересно, во что местные дети играют на могилах?

– Ты друг Ларисы?

– Вроде бы. Только меня девушка бросила. Точнее, я ушел.

– Ты хиппи.

– Панк нот дэт![31]

Я пригляделась. Ну да, ну да. Черный прикид, цепи, длинные волосы… А собственно, почему нет? Я села рядом:

– Дай сигаретку?

– На. Тут еще пиво.

За стеклом Скворцов снова отхлебнул водки и протянул бутылку за занавеску. Кажется, занавеска ему ответила.

* * *

Я проснулась оттого, что ломило все тело. Белое утро переходило в день. Лишних в квартире не осталось. Рядом спала Лариса. Кричали воробьи. Я только начала приходить в себя, когда в комнату вошел Скворцов со стаканами.

– Это что? – спросила я.

– Таблетки. Вода. Разбудишь Ларису. Блины и чай на плите. Я пошел, до вечера. И не пейте вы то, что приносят парни. Жуткая химия.

Скворцов ушел. Я смотрела на таблетки. Ночь вспоминалась урывками.

Дима с серьезной мордой затирает что-то про ледяное сердце. Имеет в виду себя. Держит за руку. В глаза заглядывает.

Кристина, пьяная, в ванной по кругу твердит:

– Забеременела два года назад… Он велел аборт, а я, дура… Сейчас думаю: какой бы она была, чем болела, что любила? – Кристина садится на унитаз и плачет. И отказывается уходить.

Как-то же мне удалось ее вытащить и уложить спать?

– Скворцов! – кричит Лариса. – Ты здесь? Поиграй, я люблю, как ты играешь.

– По-моему, караул устал. Спою колыбельную…

Скворцов взял гитару, задумался и выдал песню, показавшуюся мне смутно знакомой. Нет, я, безусловно, ее слышала, но где и когда – вспомнить не получалось.

Вот твой билет, вот твой вагон – Все в лучшем виде: одному тебе дано В цветном раю увидеть сон – Трехвековое непрерывное кино. Все позади – уже сняты…

По стилю песня была похожа на Высоцкого, но сегодня Скворцов говорил, что Высоцкого не поет совсем, так что могу и ошибаться. Я дала себе зарок погуглить. Не сейчас, а когда получится, хоть что-нибудь из слов я непременно запомню.

Вот и сбывается все, что пророчится, Уходит поезд в небеса – счастливый путь! Ах, как нам хочется, как всем нам хочется Не умереть, а именно уснуть.

Итак, прощай, звенит звонок. Счастливый путь! Храни тебя от всяких бед!.. А если там приличный Бог, Ты все же вспомни, передай Ему привет[32].

* * *

– Лариса, вставай.

– Уйди.

– Тебе таблеток оставили. Легче станет, а потому просыпайся, ну!

Лариса с трудом разлепила узкие китайские глаза:

– Мне снился сон. Про моего отца сон. – Она проглотила таблетки, запила.

– Ты же его не знаешь, сама рассказывала.

– Вот и нет. Возьми на полке альбом. Я не дойду.

Иду к шкафу, беру пухлый глянцевый альбомчик. Фотография обнаруживается сразу, выскальзывает между пластиковых страниц. Я поднимаю, вглядываюсь. Тетю Ирину узнаю, видела на других фотографиях. Рядом парень. Черемуха на заднем плане.

Смотрю на Ларису вопросительно.

– Это ее любовник. Я точно уверена.

– И ты думаешь, что… – Я пытаюсь найти на фото какое-нибудь доказательство.

– Уверена. Зовут Влад. Там на обороте написано.

Я покачала головой и сменила тему:

– Слушай, вчера вы с Вовой… Я не очень понимаю.

– Ну и что?

– А Скворцов?

– Скворцова я люблю, но… Я же хиппи. Я сразу ему говорила, так что без обид.

Я вышла на лоджию и стала смотреть, как внизу на помойке вороны дерутся за пакет. На фоне выпавшего за ночь снега они выглядели особенно контрастно.

– Сложно так, – сказала я, не оборачиваясь. – Будет неудобно, наверно.

– Хиппи… – Она допила воду. – Любовь – это картошка.

Я обернулась. И снова на лице подруги возникло выражение беспомощности. Как с этим быть, кто поможет?

Мы умылись и пошли есть обещанный Скворцовым завтрак. Блины были ровненькие. Как он умудрился, интересно? Колдует? Покупает, когда никто не видит, и выдает за свои?

Лариса ела блин со сметаной и болтала ногами. Чайник фыркал.

Я вдруг вспомнила свой сегодняшний сон. Мне часто снилось такое, чего ни знать, ни придумать я просто не могла. Спросила как-то маму, но она только руками развела.

Снилась мне странная, незнакомая больница. Палата на одного. Стойка с капельницей, розетки, потолок. Я отчего-то знаю, что парализована. Не полностью. Не работают рука и нога. Правые, кажется. Но слева стена. Я отталкиваюсь и падаю на жесткий пол. Хочу закричать, но звука нет, в горле какое-то неудобство, рана, склизкая трубочка. Значит, они боялись, что я задохнусь. Я почему-то начинаю безудержно смеяться, мне кажется все это очень забавным.

Когда я рассказала Ларисе про сон, она дернулась, посмотрела странно и спросила:

– Какая была больница?

– Откуда я знаю.

Сны накатывали, как тошнота. В реальной жизни ничего такого никогда – уж в этом-то я уверена. Сны жили сами по себе. Я просто пыталась разобраться.

…госпиталь, именно госпиталь, а не больница. Душная, не наша жара. А еще баба из местных с развороченным осколком брюхом на койке слева. Серые тени. Я не могу двигаться и говорить. Скошенным взглядом я вижу гофрированную трубку, уходящую под подбородок прямо в горло. Вторая трубка неприятно-желтого цвета выныривает из-под простыни ниже живота.

Я не чувствую запахов и вкусов: во сне, говорят, этого вообще не бывает. Но я знаю, что запахи есть – запах пыли, нечистот, гнилой воды. И сама пыль, от которой нигде нет спасения. Я знаю, что своевременно не вычищенный от пыли автомат заклинит в самый неподходящий момент. Знаю, что теперь у меня не хватает чего-то важного. Как будто – или не как будто, а на самом деле – мне удалили часть мозга. И теперь не могу почувствовать, могу только вспоминать, как пахла в открытое окно улица этого чертова Кабула. Не могу почувствовать руку и ногу с одной (как она называется, кстати?) стороны.

О том, что я сплю, я помню своей настоящей памятью, помню, но не могу проснуться. И остается только лежать и вспоминать, что хорошо проснуться дома, на своей кровати, или на парте в вузе, или на трамвайных путях. Чтобы не вспоминать, я закрываю глаза, и снова вокруг трясутся красные в рассветном солнце скалы, и за ревом дизеля не слышно совсем ничего, и исчезает за выступом идущий впереди БТР. Мы молчим. Рядом со мной сидит Леха. У Лехи постоянно сохнут и трескаются губы. Сохнут, а он облизывает. Скоро он умрет. И некому будет облизывать губы, вот незадача. К смерти я (или это все же не я?) давно привыкла.

Мы въезжаем в Кабул без приключений. Только что было солнце – и сразу ночь. Фары выхватывают из вороха теней черную фигуру Ленина. Ленин наш, из театрального сквера, но нет ни сквера, ни театра, только россыпь непривычных, с плоскими крышами зданий, похожих на обувные коробки. Вот мы и «дома». Один за другим глохнут дизеля, спрыгивают на камни усталые бойцы. Все орут. После прогулки на броне орешь еще минимум полчаса, пока уши не адаптируются.

С крыши блокпоста по нам шарашит яркая танковая фара, и в ее резком безжалостном свете я вдруг вижу на обочине мертвую птицу. Это странно, что я ее вижу. Маленькая, серая, как большинство выживших местных, она лежит, распластавшись на серой обочине.

– Гниды! Кто соловья убил?! – орет Леха.

– Да какая разница теперь, – раздается за спиной знакомый голос.

Я оборачиваюсь и вижу Скворцова. Много моложе, но узнать можно.

– Сюда давай, – говорит он и закуривает. – Похороню.

Я пытаюсь позвать его, пытаюсь обратить на себя внимание, но не могу: мешает трубка в горле.

– А кто это тут у меня очнулся?..

Надо мной склоняется расплывчатое – никак не удается навести резкость – лицо врача.

– Молчи-молчи, все равно, пока трахеостома, говорить не сможешь. Главное, очнулась, того и гляди выживешь. Даже ходить будешь… не только под себя!

Врач скалит неровные белоснежные зубы и хохочет. Над его плечом я вижу кроваво-красную, по ватману, надпись: «ПАРТИЯ – НАШ РУЛЕВОЙ». Какая, на фиг, партия? Я родилась за год до ГКЧП!

«Что это?» – подумала я и, кажется, проснулась. Было очень страшно пошевелиться, увидеть-почувствовать эти чертовы трубки. И тут мне на грудь прыгнула кошка. Я открыла глаза.

Все было знакомо, все в порядке. Кошка. Репродукция Шагала над кроватью. Я потянулась к кружке на тумбочке и отдернула руку: на секунду мне показалось, что там лежит пистолет. Но нет, просто телефон.