Влад и Ирина договорились встретиться на обычном месте, в скверике над набережной. Несмотря на позднее время, духота не отпускала, даже река почти не давала прохлады. Как-то Валентина Игоревна рассказала Владу, что место это до революции называлось Козий загон. Здесь обыватели выгуливали жен и входящих в возраст дочерей. Тогда и липы посадили, вон какие вымахали.

Ирину он заметил издали. На ней было белое платье с крупными синими цветами. На темно-зеленом фоне аллеи она выглядела особенно красивой и какой-то невесомой, что ли. В голову пришло сравнение с русалкой.

Ирина медленно шла, обхватив себя за плечи. Влад подскочил, спросил, не надо ли ей куртку, понял, что сморозил глупость – жара, какая куртка! – разве рубашку с себя снять, замялся и, чтобы скрыть неловкость, полез за сигаретами. Ирина улыбнулась уголками губ и покачала головой. Она уже все знала точно, будто читала мысли.

– Не кури, а, – попросила рассеянно.

Влад торопливо, в сторону затянулся и выщелкнул сигарету в урну. Они пошли по темной аллее, перешагивая корни деревьев, кое-где взломавшие плитку.

На очередном шаге Влад вдохнул-выдохнул и начал говорить. Он говорил, что уходит в армию на два года, что за два года много чего может случиться и вообще. Он говорил – как гвозди вбивал. Это было такое отчаяние, после которого уже не страшно. Главное, говорил все правильно.

Ирина, кажется, слушала молча. И слез, кажется, не было. Только когда он наконец выдохся, она одним коротким прикосновением заставила Влада остановиться возле черного, в два обхвата ствола, отстранилась, потом обняла дерево.

– Липа, – сказала она задумчиво. – Чувствуешь, пахнет?

Он машинально кивнул, хотя ждал совсем других слов. Он никогда не умел ее угадывать. Не угадал и сейчас.

А Ирина оттолкнулась ладонями от бугристой коры, обернулась и вновь стала легкой, понятной и правильной, будто бы все нормально и она со всем согласилась. Это было очень обидно, но одновременно несло облегчение и стыд, что облегчение пришло. Курить захотелось просто нестерпимо.

– Когда ты уезжаешь? – спросила Ирина беззаботным голосом. – Прямо сейчас?

– Нет, конечно.

– Тогда проводи меня на автобус. – Ирина схватила Влада за руку и потянула в нужном направлении.

Они давно прошли и липы, и весь Козий загон, и поднялись в гору, и медленно удалялись уже от дома Валентины Игоревны дальше по прямой, туда, где скоро не останется ничего, кроме вокзала и путаницы рельсов за ним. За плечом стояла жизнь. Вот именно, они шли, а она стояла все время за плечом, даже если бы они бросились бежать со всех ног.

В мысли про «бежать» Владу почувствовался намек на то, что это он убегает, бросает, но все ведь было совсем не так. Совсем не так, как иные пацаны, наскоро перепихнувшись, получив свое, тут же бросали подруг, считая их грязными, испорченными. Хвалились даже, кто сколько целок порвал. Врали, разумеется. Влад молчал, старался уходить и от разговоров, и от компании. В училище он не видел повода не быть как все. Но гордиться несколькими нервными торопливыми соитиями у него не получалось. Хвастаться же победой над Ирининой девственностью? За одно такое предложение он убил бы не задумываясь. При чем тут вообще победа?

Они легли в одну постель просто и естественно. И получилось все так же просто и хорошо, как с первым поцелуем у завода, через месяц после выпускного их класса.

Больше всего Влад боялся, что будет стук и скрип дивана, будут человеческие звуки, доносившиеся раз-два в месяц из-за родительской стенки, а было совсем иначе, настолько, что сегодня надо обязательно уйти, разорвать предательское «вместе» раньше, чем она привыкнет, поверит. Остаться – значит бросить. Умереть – значит бросить. А он умрет, точно. Уйдет сейчас – только (в смысле всего лишь) обидит. Зато у нее впереди останется целая жизнь без камня на прошлом. Будет семья, счастье. А он, даже если не сдохнет в армии, не вернется сюда, доживет где-нибудь подальше. Будет писать письма Валентине Игоревне, а то эпистолярный жанр у него хромает на всю жопу.

* * *

Познакомились они на остановке. То есть сначала они несколько лет учились в одном классе. Они знали имена друг друга, но никогда не общались. Обычное дело: девочки с девочками, мальчики с мальчиками. А после восьмого Влад ушел, не с целью из школы, а с целью из дома, в училище. Уехал, точнее. И вернулся только на выпускной. Прямо с вокзала купил цветов учителям, себе бутылку красного грузинского, подумал, взял мадеры и еще одну водки на всякий случай. Взрослый, самостоятельный человек.

Одноклассники жали руки и хлопали по плечам, одноклассницы смотрели с интересом.

Гуляли в школе. Хотели пароходик, но не сложилось почему-то. Владу было все равно. Он выпил, потом выпил еще, потолкался на танцах. В коридоре его перехватила Светка Глущенкова, затащила в пустой класс, долго рассказывала свою печальную судьбу за последние два года и все норовила положить голову ему на плечо.

Влад сначала от головы не отказывался, но заскучал, запарился слушать нудные жалобы и сбежал курить, имея в виду уже не возвращаться. Было темно. Белую уральскую ночь заслонила от земли огромная, на все небо, грозовая туча.

На трамвайной остановке, прямо напротив школьных ворот, он заметил вот эту самую одноклассницу. Она сидела на скамейке и смотрела в темноту. Редко-редко мимо проносилась машина.

– Трамвай пропустила? – спросил Влад.

– Придет рано или поздно, – задумчиво сказала она. – Может, речной, может, обычный. А ты что делаешь?

– Курю.

– Не люблю сигареты. – Ирина (вот и имя вспомнилось) пожала плечами. – Мне их цвет не нравится.

Понадобилось время, чтобы научиться распознавать эти ее шутки с безмятежно серьезным видом. Оценить, полюбить.

Он даже пытался сам шутить подобным образом, но не выходило. А тогда Влад просто отправил в полет окурок и сел рядом.

– Дождь будет, – сказала Ирина и посмотрела вверх на дырявую жестяную крышу, – я его жду.

– На остановке? Ночью? В выпускной?

Влад хотел спросить, почему нет Мани. Вот с Маней ему хотелось бы пообщаться, а она не появилась. Она тоже ушла после восьмого, но не в училище, разумеется. Не спросил: сначала к языку не пришлось, а потом небо накренилось и пролилось на землю. Пришла мысль, что в жизни природа ведет себя не так, как в литературе. В книгах любое ее проявление что-то да значит. Акцент, эмоцию… Влад хотел продолжить ряд, но других примеров «что-то» в голову не пришло. Захотелось обсудить это с Валентиной Игоревной, но тащиться к ней ночью и пьяным показалось неправильным. Завтра сходит.

От школьных ворот раздался многоголосый восторженный вопль, тут же перекрытый грохотом и плеском.

Ирина смотрела, как вода подбирается к ногам.

– Скоро нас зальет, – сказал Влад.

– И сигареты промокнут, – добавила Ирина с ехидцей.

– Не промокнут, кончились.

Теперь он думал о том, что вот сейчас схлынет и откроются своими страшными оскалами все скрытые до поры трещины. Он с детства, лет примерно с пяти, знал, что ни перешагивать, ни ходить по трещинам нельзя, надо искать обходные чистые пути, а это не всегда возможно.

– Ты, когда была маленькая, тоже боялась трещин на асфальте? – спросил он.

Трезвому ему бы и в голову не пришло спросить нечто подобное. А пьяному, да еще вот так, когда никто не подсмотрит, не засмеет, – запросто. В то, что засмеять может сама Ирина, он не верил. И оказался прав.

– Ты их больше не боишься? – спросила она и посмотрела прямо в глаза.

Влад честно ответил, что не знает. Не задумывался. Ему вдруг стало почти стыдно. Вот он приехал такой. Взрослый, самостоятельный. С водкой опять же. А все это фигня. Притворство и… Он попытался вспомнить слово из арсенала Валентины Игоревны. Фанфаронство, вот. Ливень немного сбавил громкость, и стала слышна музыка, доносившаяся из зала.

– Давай потанцуем? – предложил Влад серьезно.

– Мы промокнем.

– Мы в любом случае промокнем.

И они танцевали под какую-то идиотскую слащавую песенку «Ласкового мая» и смеялись, наступая друг другу на ноги.

* * *

Встречаться начали через неделю. Ирина на лето устроилась вожатой на детскую площадку при школе. Влад малевал афиши для кинотеатра «Молот» и размышлял, стоит ли возвращаться в училище, или ну его.

Он высматривал Ирину сквозь прутья решетки. Орать или свистеть (последнего и не умел на самом деле) считал недостойным гордого звания джентльмена и человека, зато каждый раз приносил турецкие шоколадки, которые покупал в «комке» – отделе всякой импортной всячины, открывшемся в магазине «Мелодия».

В первый раз вышел конфуз из-за экстремальной для июня жары.

– Она у меня растает. Уже растаяла! – сказала серьезно Ирина (ее любовь к шоколаду выяснили накануне).

Влад молча развернулся и вприпрыжку поскакал обратно в магазин. Новая шоколадка была вручена твердой и даже прохладной на ощупь.

– Как? – восхитилась Ирина.

Влад картинно развел руками. Секрета своего он выдавать не собирался. Лишь бы в сумке не пролилась литровая банка с водой, использованная в качестве холодильника.

В голове болталась не слишком уместная мысль, что все в этой жизни заканчивается холодильником. Сколько бы той жизни ни оставалось.

Вечерами они гуляли, качались на качелях в Горьковском саду, смотрели все равно какие фильмы в «Молоте».

– Куда еще пойдем? – спрашивает Ирина.

– Не знаю. А ты куда хочешь? На набережную можно.

– Набережная – хорошо. Река. Только там мы уже гуляли. Пойдем в другую сторону.

Там – почти сразу за речным вокзалом и магазином «Речник» – начинались заводы. Влад даже не знал, что со стороны реки над самым берегом есть тропинка.

– Тебя не потеряют?

– Нет. Я с ночевкой у Мани. К ней можно поздно.

Они держались за руки и шли мимо застывших над темной, непрозрачной водой рыбаков. Справа за ивами и бетоном ухала и лязгала сталелитейная жизнь. Порыв душного, хотя солнце уже село в реку, ветра донес сигналы неизвестно которого, но точного времени.

– Как думаешь, что там?

– Домна. Или мартен. Сталь варят, короче.

В трещинах между бетонными плитами, удерживавшими берег, цвели желтые цветы. Влад не знал, а Ирина знала, что они называются очитки. Рвать запретила. Пусть растут. Надо будет – вернемся и посмотрим.

Они перебрались через валявшийся поперек тропы решетчатый короб неведомой заводской конструкции и оказались на песчаной пустоши, ограниченной с двух сторон заводским забором. С третьей была река, но назвать это пляжем язык не поворачивался. Разве что очень диким пляжем.

Влад подумал, что это отличное место для бандитских разборок и, может быть, придется отбиваться и защищать Ирину. Начал даже представлять, как именно он будет ее защищать, и сообразил, что, кроме тропы, по которой они пришли, попасть сюда нереально. Бандиты, они пешком не ходят, а на машинах не заехать. В кустах позади раздался шорох, и над головой метнулась, сразу потерявшись в закате, летучая мышь.

– Мы ее спугнули, – сказала Ирина и посмотрела на Влада взглядом, в котором отразились одновременно река с застывшим посередине земснарядом и нетерпеливое ожидание поцелуя. Но это было только мгновение. И оно не оставило ничего ни на коже, нигде.

– Знаешь, – сказала она, отстраняясь, – никак не пойму, что делать с этим красным поясом.

– Каким поясом? – У Влада возникло ощущение, что он пропустил что-то важное.

– Ну, таким широким, красным, из кожзама.

Учитывая, что никакого такого пояса сейчас на ней не было, фраза прозвучала загадочно. Прозвучала так, будто Владу должны быть прекрасно известны все ее вещи, как бывает у мужа с женой. В принципе, Влад мог бы уже понять и этот код: благодаря родственнице он уже перешел с литературы остросюжетных приключений тела на приключения духа, с удовольствием, в котором не признавался, читывал и Крапивина[22], и «Формулу счастья»[23], на которую польстился сначала из-за того, что повесть была заявлена как фантастическая. Душа просила и впитывала факты чувств. Он вообще старался искать теперь такие книги, но их было, к сожалению, мало. Разве что классика. Но там ставить себя на место героя было труднее.

– Пустить на язычки для плюшевых собачек, – задумчиво продолжила Ирина, – но я их в жизни столько не сошью, это же еще сначала шить надо научиться. – Помолчала, посмотрела на Влада, вздохнула и велела: – Обними меня.

Губы у нее были сладкие. Оторвавшись, он отступил и кинул на песок свою рубашку:

– Садись.

– Сажусь. А ты меня не отпускай.

Влад и не отпускал. Они целовались, говорили, молчали и целовались снова, пока с реки не начала подниматься дымка.

– Все-таки надо к Мане, – сказала Ирина. – Ты меня проводишь?

Влад кивнул и тихонько погладил ее по плечу. На коже остался влажный след, точно Ирина плакала, но не слезами, а всем телом.

– Ты в порядке? – Он ощутил неловкость и то, что потом научится понимать как нежность.

– В порядке, – ответила она с заминкой, будто сначала провела тщательную проверку.

Передавая Ирину с рук на руки подруге, он чуть было не покраснел. А Маня еще и смотрела подозрительно, будто все знала. Строго спросила:

– Влад, ты знаешь, что такое муфельная печь?

Учившийся на декоративно-прикладном Влад знал и уже открыл рот, чтобы ответить, но Ирина опередила. Шагнула вперед, заслонила и голосом строгой воспитательницы детского сада заявила:

– Конечно знает! Это печь, где пекут муфлики.

Влад хрюкнул от неожиданности, Маня просто покатилась со смеху.

* * *

В армии он часто перебирал эти и другие воспоминания своего первого и единственного счастливого года. Вспоминал ее шуточные, иногда едкие, иногда просто веселые стишки. Вспоминать их было легко. Услышал – и уже не забудется, даже если специально стараться. Сколько раз в карауле Влад ловил себя на том, что бормочет:

Вот деревья все в снегу… Я хочу, но не могу Отряхнуть их, пожалеть И теплом своим согреть.

Он ругал себя, останавливался, но через минуту снова бормотал и снова ловил:

Дальше было совсем просто.

«Я должен был уйти, должен…» – мысленно оправдывался Влад, и все повторялось по кругу.

Он много раз собирался написать Ирине. Или Мане, чтобы она передала Ирине, что он… вспоминал, почему все вышло так, как вышло, и не писал или рвал написанное. Уверенность в собственной скорой смерти никуда не делась, была постоянно при себе, как спички и сигареты.

Он вернулся в город, хотя собирался не делать этого, но и тогда не стал ничего узнавать про Ирину. Казалось, что это глупо и незачем. И не поделаешь ничего. Только иногда он как бы ждал или боялся, что она вдруг появится тут, в дворницкой.

Как отнесется к собаке?

Испугается? Обрадуется? Надает по мордáм.

Впрочем, это находило редко. В остальное время думалось, что у Ирины все хорошо.