Пропуск он получил на сутки, и это казалось – с большим запасом. Прийти, расписаться, выслушать, ответить, расписаться еще. В общем, все просто, но на последний, то есть второй из двух, автобус он опоздал. Можно было переночевать в гостинице, но не хотелось.

Всегда, когда был выбор между ждать и двигаться, он выбирал движение. Сейчас главное – добраться до трассы. Не так, в принципе, далеко: два километра до КПП и шесть до отворота.

Закрытый город Снежинск спал. С неба сыпалась мерзость, которую язык не поворачивался назвать ни дождем, ни снегом. Пришла и ушла хулиганская мысль покинуть город не через пропускник, а так. Но он давно уже вышел из возраста, когда сделать гадость чужим, незнакомым людям считалось приключением. Сугробы опять же.

Он шел темной улицей, курил в кулак и думал о всякой ерунде, пока впереди не показались огни КПП.

– Куда вы на ночь глядя? – спросил хмурый военный, придирчиво проверяя пропуск.

Скворцов не ответил. Внутри себя он отчетливо знал, что торопится, но не имел ни малейшего представления, куда и с какой стати.

Военный смотрел внимательно и подозрительно.

– Спешу, – чтобы не нервировать человека, наконец сказал Скворцов, – попутку на трассе поймаю.

– Ваше дело. – Военный сразу же потерял интерес. – Приезжайте еще. – Он выбил дробь на невидимой Скворцову клавиатуре и открыл турникет.

«Лучше вы к нам», – подумал Скворцов, выходя в свободную ночь.

По правде говоря, настоящим искусством автостопа он не владел. Подводила внешность. Не так просто увидеть в нем добродушного и болтливого попутчика. Но срабатывал нормальный русский авось. Кто-то да обязательно останавливался. И вот он шагал себе по слякотной обочине и даже не оборачивался, когда сзади возникал, приближаясь, шум авто. Просто вскидывал руку с оттопыренным на американский манер большим пальцем.

Машина затормозила метрах в тридцати.

– Тебе куда? – спросил водитель подошедшего Скворцова.

Тот назвал город.

– По пути. В смысле, мне туда же. А что, тут люди где-то живут?

Скворцов кивнул, усаживаясь. Разговаривать не хотелось, да от него и не ждали. Ну нужен человеку не собеседник, а слушатель – бывает. Скворцов расслабился и мало-помалу задремал. За окном летел назад черный уральский лес, иногда промелькивали ярко освещенные изнутри виадуки да однотипные билборды: «ГРУЗОПЕРЕВОЗКИ-СТРОЙМАТЕРИАЛЫ».

Потом снилась какая-то муть. Снилось, что все связано, события двадцатилетней давности мешались с днем сегодняшним, те и эти люди знакомились, расставались, умирали и снова знакомились. Времена и места не имели значения, волосатый парень, утопая босыми ногами в талом снегу, выводил аэрозольной краской на бесконечной стене пакгауза: «Всегда будет теперь! С тобой! С тобой! С тобой! С тобой!»

Скворцов вздрогнул и проснулся.

– Уже будить хотел. Вам в город-то куда?

Скворцов пригляделся:

– А-а… Не важно. Проехали уже куда мне спать. Давай к круглосуточному чему-нибудь. До утра перекантуюсь.

– Ясно. – Водитель покивал. – Слушай, хочешь, айда ко мне. У меня там всегда народ. Половину я сам в глаза не видел.

Скворцов помедлил с ответом. Вписываться ему не доводилось уже полтора десятка лет, а то и больше. Интересно, многое ли изменилось?

– Решай, – поторопил водитель, – а то подъезжаем уже.

– Решил. Давай тогда знакомиться, что ли. – Скворцов представился.

– Ух ты, тезка! – обрадовался водитель. – Меня предки тоже Сашкой назвали. Вон он, мой дом.

Сашка приткнул машину между сугробами. Сосны склонялись, оберегая. Дом стоял на достаточно крутом склоне. Внизу через парк спрямляли путь к учебным корпусам ранние студенты. Стаканчики кофе, светящиеся экранчики телефонов, зевающие физиономии. Скворцова внезапно пробило не то на ностальгию, не то на зависть. Вот бы действительно жить здесь, ходить на учебу к первой паре. Или не ходить к первой, потом сдавать хвосты. Он улыбнулся и тоже зевнул.

– Заходи. – Сашка распинал ногой с крыльца выпавший за ночь снег. – Будь как дома, но не забывай, что ты… – Конец фразы утонул в коридоре.

Скворцов вошел и огляделся. Прихожая была изрядно захламлена. Кривая вешалка чуть не падала под тяжестью того, что было на ней навешано. Обувь гуляла сама по себе. Обои на стенах… были. Местами на них можно было разобрать изначально задуманный узор – легкомысленные золотистые цветочки. Мест таких было немного. От пола и до потолка все покрывали надписи, рисунки, пиктограммы. Некоторые образцы живописи были исполнены весьма и весьма профессионально.

– Не заблудись. – Из-за внутренней двери вынырнула Сашкина голова. – А-а, любуешься.

– Ничего себе. – Скворцов кивнул на впечатляющий образчик живописи.

– Ага, давай спать. Потом расскажу подробно. Свободная койка – прямо, сортир – направо. Если кого встретишь – либо свои, либо привидение.

Комната была угловая и маленькая настолько, что в ней едва помещался продавленный диван, небрежно закинутый цветастым покрывалом. Сейчас, с дороги, телом владела легкость, но Скворцов знал, что, если уснет, сон будет тяжелый, липкий, просыпаться из него придется с ватной головой и больной шеей.

Он бросил на диван рюкзак, ухмыльнулся надписи «Трава не наркотик!» (знак восклицания был стилизован под торчащий колом дымящийся косяк) и вышел искать «направо». Ни свои, ни привидения по дороге не встретились.

В сортире урчал раритетный, на высокой ржавой трубе, бачок. Цепочка слива заканчивалась правильной гирькой. В детстве такими цепочками с такими гирьками… Скворцов дернул и чуть не присел от рева водопада.

Он вернулся в комнату. Луч фар случайной машины высветил на стене очередной рисунок. Девочка в алом платьице вела по небу на ниточке большого серого слона. Скворцов мог поклясться, что это рисовала Лариса. Он упал на диван и уснул без сновидений.

…Проснулся от звука скрипнувших пружин. В ногах поверх покрывала сидела и пускала дым в потолок налысо бритая девочка в сбившемся набекрень чепце. Уже рассвело, и в солнечном луче было видно, как кружатся, опускаясь, хлопья пепла.

– День уже, – сказала она, – а ты спишь.

– Не спал долго. Устал. А ты кто?

– Маруся. Я совсем не сплю. Времени жалко.

– А не рано… жалеть?

– Нормально. Я умираю так-то. Надо все успеть.

Скворцов пригляделся, но никаких видимых симптомов чего-то смертельного не нашел. Разве что отсутствие прически – это могла быть не мода, а перенесенная химия.

– Онкология? – спросил он осторожно.

– Генетика. Прогерия[33].

Скворцов порылся в институтской латыни. Да, бывает такая генетика.

– Врачи сказали?

– Ну не Пушкин же! Я скоро поеду в Америку, в специальный хоспис, у нас таких нет. – Она улыбнулась зло. – А пока здесь. Из больницы смылась. Какого хера, если все равно помирать? А как отмашку дадут, проявлюсь.

– А родители?

– А родители… – она растоптала окурок в невидимой пепельнице, – во Вьетнаме. На пээмже.

Играть взрослую у Маруси получалось плоховато. Всей взрослости в ней было одно понимание, что впереди ничего нет. Не жилец – это ей вдолбили с самого начала. Отец сбежал почти сразу. Мать держалась сколько могла. Новый муж ее убедил, что так будет лучше. Что надо жить дальше. Теперь и они сбежали. Мама звонит тайком, этот запретил.

– Да уж, история.

Скворцов сел в одно движение. Вторым выхватил у Маруси новую прикуренную сигарету.

– Курить вредно. – Он затянулся. – От этого кто-то умер. Кажется, лошадь, но я не уверен, может, бык или овца.

– Я ж не от этого умру. – Маруся фыркнула.

– Точно. И совершенно точно не сегодня. Сегодня ты будешь моим гидом. Я тут новенький.

Маруся посмотрела на Скворцова недоверчиво. Новенькие в ее понимании выглядели как-то иначе.

– Пойдем покажу, где кухня.

Кухня обнаружилась там, где Скворцов совсем не ожидал. Была она уютной, но не нынешним, а почти исчезнувшим уже советским уютом. Даже стены выкрашены той самой, памятной по детству зеленой краской. Скворцов привычно поискал безопасный угол, нашел и устроился.

Маруся удостоверилась, что гость в порядке, выпорхнула, но сразу вернулась. В руке дымилась очередная сигарета.

– Все скоро уже придут, – сообщила она в пространство и выпустила струю бледного дыма.

– Кто – все? – Скворцов тоже закурил, помянув незлым тихим словом теорию созависимости.

– Да разные. – Маруся пожала плечами. – Я не запоминаю. Кошки лучше. Но их здесь нет.

– А ты в кафе «Кошкин дом» бывала?

– Зачем?

– Слово такое «котокафе» слышала?

Маруся пожала плечами.

В кухню зашел Сашка, на ходу растираясь махровым полотенцем.

– А-а, познакомились уже.

– К себе пойду, – заявила Маруся. – У вас тут сейчас мужские разговоры начнутся. А про котокафе – да? – ты мне потом отдельно расскажешь.

Когда за Марусей закрылась дверь, Сашка небрежно кинул полотенце на подоконник и устроился на табурете напротив Скворцова.

– Ну, как тебе?

Скворцов пожал плечами. Он все равно не смог бы сказать словами, как ему лысая девочка со смертельным диагнозом.

– Откуда она у тебя?

– Прибилась. Я психолог детский в одной из прошлых жизней был.

«Совпадение?» – думал Скворцов, пока Сашка рассказывал, что купил по дешевке и не совсем законно этот странный пятиугольный (не видел еще, ну ничего, потом покажу) дом. Зачем купил? Низачем, просто так фишка легла. А уж если фишка легла, что поделаешь…

Дальше разговор незаметно, но ожидаемо свернул в русло прошлой профессии хозяина. Выяснилось, что после того, как с ихтиологией не вышло, Сашка поступил в пединститут на психологию, выучился и пошел по научной линии. Она-то его и подкосила, когда один из мальчиков, с которыми Сашка работал, шагнул с крыши в состоянии аффекта.

Крыша была высокая, так что вдрызг. Сашка понимал, что, если занимаешься суицидальными тенденциями у детей и подростков, рано или поздно обязательно случится нечто такое. Он просто не думал, что это так ударит его самого.

Ну что ж, круто менять жизнь ему было не впервой. А теперь в ней появилась Маруся. И другие, каждый со своей «фишкой» и своей судьбой, приведшей их в странный дом.

Скворцов кивал. Он и сам мог бы порассказать, только с некоторых пор берег истории для Ларисы, остальным – жадничал.

– Пора мне, – сказал он, когда Сашка замолчал перевести дух, – да и люди у тебя придут.

– Работать или жена ждет?

– Работа не волк, а жена не ждет. – Скворцов снова подумал о Ларисе. – Нет жены.

– Оставайся, а? На тебя Маруся… мм… реагирует. Видит в тебе чего-то, в других не видит, смотрит как на пустое место… А к тебе сразу пришла.

Закурили.

Странная, как маленький жук с черной спинкой, ночь опускалась на город. Маруся смеялась хохотом-грохотом. Выходило мелодично и тоже странно. А с последней сигаретной затяжкой обновился мир. И сам Скворцов обновился. И сигареты такие, самые первые тонкие, длинные, обернутые будто «чешуйчатой» коричневой бумагой, исчезли еще в девяностые[34].

Он вытряхивает из пачки новую и протягивает собеседнице.

– А прическу куда дела?

– Мамка сбрила. Вши.

– Она же у тебя сбежала. С отчимом.

Девочка пожимает плечами. На ней старая советская школьная форма: черный фартук поверх коричневого платья. Сигарета горит, как бикфордов шнур. Маруся затягивается и бросает окурок в сухую пыль. Ветер грохает рассохшейся оконной створкой с зубастыми осколками стекла понизу. Пол завален мусором. В такие заброшенные места лучше не соваться без необходимости.

Поговаривали, что здесь орудует маньяк, но люди всегда что-то рассказывают.

«Только я не был здесь в девяностых. Я никогда не забываю мест, где был хотя бы раз. Стало быть, я опять сплю либо схожу с ума. Тоже опять…» Скворцов отступил в дверной проем и вдвинулся в шум и суету. Орало радио, и в такт ему синхронно-замедленно двигались какие-то неизвестные девицы.

«Будем пить!» Портвейн лился в разномастную тару.

Скворцову стало весело и жутко. Время, назад!

– Ой, какая собачка! А погладить можно?

– Он пес. Волкособ. Финн зовут.

Парень в линялом анораке держит за ошейник улыбающегося песьего подростка.

Парня зовут Влад. А девушку, которая, припав на колени, треплет Финна за уши, следует называть Иля. На ней короткое, выше колен, платье в косую серую полоску. Скворцов попытался узнать кого-то еще, но остальные лица чужие, незнакомые.

В дверь заглянул Сашка.

– Эй, сосед, пойдем покурим? – крикнул он.

Скворцов протолкался мимо танцующих. Он не сразу, но понял, что его беспокоит. Сашка был «нынешний», а не из того веселого времени.

– Пойдем пройдемся.

– Скажешь, милый, – спросил Скворцов хрипло, – какое нынче тысячелетье на дворе?

– Прошлое. – Сашка прикурил и улыбнулся. – Год этак девяносто третий. Или пятый. Оно не часто, так, раз в месяц примерно. А время я как раз по куреву определяю.

Скворцов расслабился. Ну прозевал начало приступа, бывает.

Тем временем они спустились на нижнюю аллею.

– Точно, не позже пятого. – Сашка указал сигаретой на группку очень грязных и каких-то «неправильных» подростков.

До Скворцова не сразу дошло, что у них одинаковые, одутловатые, расслабленные лица. Он видел такие позже и в совсем другой стране.

– Токсикоманы, – пояснил Сашка. – Их через месяц в спецприемник заберут.

– Хочешь сказать, это по-настоящему?

– Откуда я знаю? Вот, творится. В доме и немного вокруг. И ты извини, кстати. Я проверить хотел, не все видят… или верят. Марусе вообще все равно. А ты вот такой, как я. Будем работать.

* * *

Когда Скворцов проснулся, на дворе снова был двадцать первый век. На кухне Маруся одновременно курила и красила ногти, а увидев Скворцова, улыбнулась и махнула кисточкой.

– Слушай, хотел спросить, ты голову зачем обрила?

– Выяснить хотела.

– Что?

– Насколько отрастут, когда умру. А ты как думаешь?

Ночью он не заснул. Сидел, смотрел на падающий снег и думал, что после контузии так его еще не накрывало. Зато враги не приходили, «не шептались у изголовья». Так шутила некогда рок-н-ролльная подруга Эльза. Вспомнилось начало ее так и не дописанной песенки-колыбельной.

Сумгаит, Осетия, Абхазия, Чечня. Заберут на небо Тебя, потом меня[35].