В Париже Тамара сделалась совсем недоступной. Федор пробовал ей звонить, встречать ее у гостиницы или ресторана. На звонки она не отвечала, в ресторан приезжала в сопровождении неизвестного ему джентльмена и после выступления, неизменно оканчивавшегося бурей восторга и овациями присутствующих, сразу же уезжала в неизвестном направлении с тем же «телохранителем».

Однажды на его звонок ответил мужчина. Срывающимся голосом Федор попросил Тамару и услышал, как тот бросил кому-то по-французски: «Тебя!»

Сердце молодого человека бешено забилось. Неужели она возьмет сейчас трубку? Что он ей скажет? Боже мой… Он совсем не готов. Во рту мгновенно пересохло.

Наконец он услышал отрывистое:

– Але.

– Тамара… это я… Федор…

– Да, Федор, – сказала она таким же отрывистым, чужим голосом. – Я вас слушаю.

– Я бы хотел… – сказал он, запинаясь, в ужасе от этого холодного «вы», – если возможно… увидеться… если возможно…

– Это невозможно, – отрезала Тамара. – И я попрошу вас больше сюда не звонить. – Она повесила трубку.

Что это?.. Что это?.. Его словно окатили ведром холодной воды. Нет, он все понимает… он не претендует… но зачем же так… он не сделал ей ничего плохого… как это все странно…

Домой он вернулся ночью и, к ужасу родителей, совершенно пьяным. А через два дня уехал в Москву.

Прошло несколько месяцев. Его рана стала потихоньку заживать, он старался не думать о Тамаре. И тут вдруг случилось невероятное – она сама ему позвонила.

– Ты откуда звонишь?! – закричал Федор. – Погоди! Только не бросай трубку!

– Из Ярославля, – откуда-то издалека донесся ее голос.

– Как из Ярославля?! Ты когда вернулась? Зачем? А как же контракт? – И, не дожидаясь ее объяснений, он крикнул: – Я сейчас приеду! Слышишь? Жди меня! Только не исчезай! Я еду!..

Он бросился на вокзал. Успел на отходящий ночной поезд. Через несколько часов он бегом поднимался по лестнице в ее квартиру. Она встретила его в халате, с распущенными волосами. Он схватил ее в объятия и, что-то бормоча невнятно, стал целовать, уже ни на что не жалуясь и только блаженно вдыхая запах ее волос и обмякающего в его руках тела…

– Ну, ты доволен? – спросила его Тамара после всего. Но он только безмысленно улыбался в ответ.

– Ты только ни о чем не спрашивай, – говорила она ему, когда они наконец сели завтракать.

– Хорошо, – согласно кивал он, блаженно улыбаясь.

– Что можно – расскажу сама. Когда-нибудь.

– Хорошо, – повторил он, не сводя с нее умиленных глаз.

– А теперь ты должен уехать.

– Как уехать? – не понял Федор.

– Муж приезжает.

– Какой муж? – тупо переспросил Федор.

Тамара расхохоталась.

– Да ты совсем не в себе! Ты что, забыл, у меня есть муж! Витечка! Законный, так сказать, супруг. Как ты себе представляешь? Он войдет, а ты в его тапочках. Фу!..

До него стало медленно доходить.

– Для ч-чего же т-ты меня тогда з-звала?.. – спросил он, заикаясь.

– Разве ты недоволен?

Он почувствовал насмешку. О, как хотелось ему ее ударить!.. Но – нет. Пускай. Она просто… кто? Он не станет произносить это слово. Даже про себя. Он стерпит это унижение. Эту боль. Но больше… больше он не попадется на ее удочку. Да, да, конечно, он сейчас же уедет, сейчас встанет и уйдет. Навсегда. О, неужели навсегда?.. Да. Все кончено. И больше… больше… Никогда!..

– Ну что ты, лапа моя? – Она обвила руками его шею. – Расстроился, мальчик мой?.. Не грусти. – И она жарко зашептала ему в ухо: – У меня скоро снова фестиваль в Москве. Мм?.. Слышишь? – Она лизнула его в ухо.

Он отодвинулся.

– Не надо. Не трогай меня.

– Ну и пошел… – сказала она беззлобно.

Федор продолжал сидеть не двигаясь.

– Надоели вы мне все… – сказала она со вздохом. Прошлась по комнате. Открыла крышку пианино, медленно пробежала по клавишам: «Очи черные…» Закончила бравурно. – Я думала, в Париже – жизнь!.. – воскликнула она с какой-то тоскливой горечью. – А там такой же бардак. Еще хуже… А потом, Федечка, не люблю я, оказывается, французский язык! Спишь с мужиком – и ничегошеньки не понимаешь, чего он от тебя хочет!.. Все, Федька, иди. Мы с тобой квиты.

– То есть это ты со мной так… расплатилась? – произнес наконец Федор.

– Расплатилась-расплатилась. Чем же мне еще с вами расплачиваться? Или – мало? Ничего, хорошенького понемножку. И напрасно ты сердишься, Федюня. Ты мне очень даже ничего. Между прочим, мне наш главный Катерину в «Грозе» предложил. Представляешь?.. Ничего ты не представляешь… А знаешь, я ее как сыграю?..

Тамара села на стул и, обхватив коленки руками, исподволь завела тягучую, медовую, словно жилы вытягивающую из души, песнь.

Федор встал и, выложив из кармана все наличные рубли и евро на стол, молча вышел из комнаты.

Утром он был в Москве. Спустился в метро на «Комсомольскую». Его удивило странное в выходной день скопление народа: это были в основном молодые мужчины и юноши и очень много милиции. «Футбольные фанаты? – подумал Федор. – Непохоже…»

Еще больше он удивился, когда услышал, как в мегафон кто-то дает распоряжения, куда направляться прибывающим на станцию. «Организованно двигаемся на Парк культуры, а оттуда – на Девичье поле, – трещал мегафонник, – на разрешенный митинг!» Какие-то распорядители направляли выходящие из вагонов группы по указанному маршруту, и они отправлялись дальше.

Зрелище было настолько необычно, что Федор, забыв обо всем на свете, долго стоял и смотрел на все происходящее, как в кино, пока его не хлопнул по плечу… он не сразу вспомнил, кто это.

– Не узнаешь? – спросил незнакомый знакомец. – А я тебя сразу узнал. Ты – француз. Помнишь, на фестивале? Ты еще на Тамарку тогда запал?

Теперь он вспомнил! Да, именно там, на фестивале, они и познакомились, только как же его зовут?

– Михаил, – протянул руку новый товарищ. – А тебя, кажется, Федор?

– Да, Федор. А что здесь происходит?

– А ты не в курсе? Я думал, ты тоже спецкор какой-нибудь западной туфты.

– Нет, я просто… с поезда. Из Ярославля, – почему-то добавил он с едва скрытой горечью.

– О Русском марше слыхал?

– Н-нет… – напряг память Федор.

– Ну, в общем, новый, блин, праздник, Кремль устроил, четвертого ноября, День народного единства. Освобождение, типа, от поляков. Может, помнишь, было такое дело. Минин и Пожарский, Лжедмитрий, Марина Мнишек и вся эта хрень.

Федор согласно кивнул. Конечно, он помнит.

– Ну вот. Патриоты с нациками митинг устраивают. Православные отдельно. Они орать не любят, у них всё молитвенные стояния больше. Обвешаются иконами и бубнят «Отче наш». Ну а мы по-простому. Мегафон в зубы – и пошел молотить оккупантов! Марш власти не разрешили, спужались, гады. Ну а мы все равно пройдем. Пойдешь с нами?

Федор загорелся.

– Пойду.

– О’кей. Сейчас только камрадов дождемся – и вперед.

На следующей электричке приехали еще трое «камрадов», познакомились. «Камрады» оказались студентами разных вузов и членами Движения против нелегальной иммиграции.

– Ты пойми, мы ничего не имеем против черных, желтых и даже красных и коричневых, в принципе, – объясняли Федору по дороге новые знакомые. – Но, во-первых, господа, Москва не резиновая. Скоро их станет больше, чем русских, если не уже. А во-вторых, ну приехали – ведите себя прилично. А то ведь кто-то где-то там гастарбайтерствует, а бóльшая часть – сплошной криминал.

Они вышли на станции «Парк культуры». Здесь уже все было серьезно. Вся площадь плотно блокирована «космонавтами» – омоновцами в сферах и брониках. Грузовики, автобусы с гостеприимно распахнутыми дверцами (понятно, для кого). Сотни милиционеров (среди них много женщин с овчарками и ротвейлерами). Водометы. И апофеоз морозопродирающей кожу картинки – зависший в воздухе вертолет, неизвестно чем собирающийся поливать излишне пассионарных граждан.

Для прохода к месту, отведенному для митинга, оставлена узкая дорожка, и по ней сквозь строй плотно стоявших стеной плечом к плечу омоновцев, поигрывающих дубинками, шел друг за другом нескончаемым потоком мужской, молодой в основном, народ.

«Вот оно!» – ликовало сердце Федора. Наконец-то он видит в России неравнодушных мужчин. Не сборище пьяных фанатов, а… граждан, болеющих за судьбы страны! И как же их много! И ни одной пьяной или хотя бы подвыпившей физиономии. Все сосредоточенны и серьезны. Михаил рассказал, что кроме их движения на митинге будут представители других патриотических партий, их много, знаком он не со всеми, люди разные, трудно договаривающиеся, но вот сегодня решили выступить единым фронтом.

Шагавший впереди них дед с военными медалями на пиджачке на секунду замедлил шаг, пробуя душевно подойти к омоновцам: как же это вы, мол, сынки, против народа, ведь ваши мамки, что за вас слезы льют, поди, такие же обиженные судьбой и властью, как и все мы.

Омоновец привычно ощерился:

– Куда прешь, гниль! Дома надо сидеть! Вояка, мать твою! Иди давай, пока цел!

Федор взглянул на испуганного деда, потом на орущего омоновца, потом перевел взгляд на других, и ему стало не по себе. Из-под защитных сфер смотрели на них непроницаемо-бесстрастные, восточные лица, стальные, не смягченные ни одним человеческим чувством глаза.

– По-моему, ОМОН не русский, – сказал Федор.

– Ну да. А чего им? Пригнали калмыков. Чуть что, ребята нам покажут сталинское переселение народов! У тебя в карманах ничего лишнего нет? Сейчас винтить начнут.

И действительно, при подходе к памятнику Льва Толстого стоял ряд заграждений с металлоискателями. Пропускали не всех, многих задерживали и отводили в сторону, отогнанные не сопротивлялись.

Все опытные «камрады» благополучно миновали препятствие и вплотную приблизились к толпе, монолитно стоявшей с развернутыми плакатами и разнообразными флагами и внимавшей выступавшему на сцене оратору.

Федор оглядел толпу. На взгляд – тысячи три, может, больше. Он стал читать лозунги на плакатах и всматриваться в лица. И те, и другие ему понравились. Не понравились ему стоявшие кучкой и в особицу репортеры. Те, что кучковались, явно посмеивались над происходящим. Это видно было по их ироническим улыбкам и обрывкам доносившихся до него фраз. Они ничего не снимали, ожидая, по всей видимости, какого-нибудь экстрима.

Про экстрим ему тоже все объяснил Михаил.

– Всех русских патриотов уже давно зачислили в фашисты. А поскольку неадекватов, всякой шизы и провокаторов хватает, они и ждут. Как стервятники свою добычу.

Пока что никаких «зигхайлей» и «хайльгитлеров» не наблюдалось, митингующие соблюдали железобетонную политкорректность, и репортеры скучали. Лозунги типа «Пробудись, русский народ! Дай отпор антихристу!» их не волновали. На русский народ они давно начхали, в антихриста не верили. Пущай себе маргиналы потешатся, выпустят пар.

В это время сменился оратор, и Федор стал вслушиваться в его речь.

– Русские люди, мы забыли, что мы – русские! Наша власть давно стала для нас оккупационной властью! Она обслуживает горстку олигархов, которые ограбили и продолжают грабить русский и другие коренные народы нашей страны! Нас лишили всех национальных богатств, принадлежащих нам по праву рождения, всего, что было создано трудами многих поколений наших отцов и дедов! Нас лишили исконных русских земель, политых кровью и потом наших могучих предков! Ни одна война не принесла столько горя и разорения русскому народу, как последние два десятилетия перестройки и так называемых реформ! Русский народ вымирает! Наши старики нищенствуют, наши дети не имеют возможности получить достойное образование! Они подвергаются самому дикому насилию наркотиков и разврата! Алкоголизация и оболванивание населения перешли все границы! Этой власти не нужны образованные, здоровые, честные труженики! Ей нужны деградирующие рабы, которым в качестве вознаграждения за рабский труд предоставляется право на безопасный секс, наркотики и водку!

Он еще долго говорил в том же духе. Народ в ответ разворачивал знамена и кричал: «Да здравствует Россия!»

Неожиданно в нескольких шагах от Федора произошла заварушка. Некий корреспондент, уставший ждать заказанного его газетенкой «зигхайля», решил несколько подкорректировать ситуацию в нужном для себя русле, предложив за малое вознаграждение какому-то «скину» – малолетке подержать заранее нарисованную на плакатике свастику с соответствующим взмахом руки. Приватно договаривающиеся стороны были услышаны бдительными гражданами-патриотами, и в ответ на предложение тридцати сребреников мало вменяемому мальцу возмущенные «камрады», забыв про обещание гарантированной политкорректности, не сумели удержать гнев и дали современному иудушке в ухо. На помощь заушенному журналисту пришли его братья по цеху. Завязалась потасовка.

И тут, откуда ни возьмись, материализовалась буквально из ничего кремлевская гвардия «антифа», маскировавшаяся, очевидно, до того под патриотов. С криками «Фашизм не пройдет!» и «Русский фашизм хуже немецкого!» они бросились в атаку на не подозревающих в своих рядах измены, простодушно расслабившихся патриотов и стали колошматить их чем попало, в основном, конечно, кулаками.

Овчарки с ротвейлерами, дрожа и постанывая от нетерпения рвать в клочки всех подряд, из последних сил удерживались милиционерами и милиционершами. Омоновцы же, словно только того и ждали, бросились якобы разнимать дерущихся, раздавая удары дубинками направо и налево с тем большим остервенением, чем дольше они застаивались в вынужденно-бездейственной скуке.

Корреспондентов спасли. Антифашисты растворились в воздухе так же внезапно, как и материализовались. Поверженных борцов за справедливость, продемонстрировавших (что и следовало доказать) свой агрессивный «фашизм», десятками поволокли в автобусы.

Так ни в чем не повинный (кроме роковой любви к России и легкомысленной девушке Тамаре) гражданин Франции и русский молодой человек Федор Шувалов оказался в московской больнице имени Склифосовского с сотрясением мозга и переломом правой ноги.