Получив приглашение от янгстоунского профессора прочитать в их университете цикл лекций о древнерусской, классической и современной литературе, Галина ответила, что по современной литературе она не специалист, но проследить и сопоставить кой-какие тенденции, сделать сравнительный анализ и какие-то выводы, разумеется, могла бы. Правда, свое согласие она сопровождала одним ну не условием, конечно, но пожеланием. Она просила в счет ее гонорара дать ей возможность побывать в Джорданвилле. Она и сама не понимала, как ей пришла в голову такая счастливая мысль. Америка сама по себе ее совсем не интересовала, Гордон… практически тоже, это несерьезно. Но Джорданвилль… загадочное место, куда ее когда-то звали, куда она могла бы уехать насовсем, если бы… не была, по Татьяниному определению (и по своему тоже), дурой… Место, где, быть может, все еще подвизается Сергей… Хотела бы она его увидеть?.. Она бросилась к зеркалу. Да, как ни странно, это зависело и от того, как она выглядит. Да и ничего странного. В любом возрасте женщина прежде всего озабочена тем, как она выглядит. Она постаралась посмотреть на себя отчужденно, как на постороннюю. Это ничего, что она в халате… У нее есть пара строгих костюмов, в которых она смотрится по-прежнему стройной, и да, если честно, ее фигура практически не пострадала. А лицо… Льняные, уже давно подкрашиваемые, скрывающие седину волосы… почти безупречный овал, никакого намека на двойной подбородок или обвисшие, не дай Бог, щеки. Тоненькие носогубные морщинки и сеточка у глаз, почти, если не вглядываться, незаметные… вот и все разрушения времени… Очки… но очки ее, пожалуй, не портят. Она осталась довольна осмотром. Сказать Алексею или пока не говорить?.. Решила сказать. Услышав слово «Америка», он на секунду напрягся, но только действительно на секунду, потому что в следующую уже понял, о чем идет речь, и сказал: «Разумеется, поезжай». Идея поездки в Джорданвилль привела его в восторг, он был поклонником отца Серафима (Роуза) и взял с матери слово, что она самым внимательным образом осмотрит монастырь и подробно обо всем ему расскажет.

Гордон встречал ее в нью-йоркском аэропорту.

Они, безусловно, сразу узнали друг друга и, увидавшись воочию, негласно подтвердили свою симпатию. Да, именно такими они и представляли себе друг друга. Он оказался только очень высоким и тоже в очках. Разговаривая с ней, он низко наклонялся, и она совсем близко от себя видела его внимательные и грустные глаза и добрую улыбку. Он был безукоризненно вежлив и предупредителен.

В этом же аэропорту они пересели на другой самолет и через пару часов оказались в Янгстоуне. Гордон сел за руль, и они покатили по изумительно гладкой дороге, не покатили – полетели.

Он спросил, где она предпочитает жить эти десять дней, варианта два: в университетском общежитии для приглашенных профессоров или у него дома. Галина выбрала общежитие. Он сказал «о’кей» и привез ее в университетский городок. Показав ей ее временную маленькую квартирку, он попрощался до вечера и сказал, что она может немного отдохнуть с дороги, а через пару часов он заедет за ней и они поедут к нему домой ужинать.

Жена Гордона Мэлл встретила Галину веселым щебетом и широкой американской улыбкой. Она без умолку о чем-то трещала, и Галине, отлично знающей классический литературный английский, нелегко было вслушиваться в эту американскую трескотню. Время от времени она недоуменно взглядывала на Гордона, и тот немного смущенно и грустно улыбался, словно говоря: «Ну что же делать, сами видите, надо потерпеть». Впоследствии Галина слишком хорошо узнала эту американскую манеру улыбаться до ушей каждому первому встречному (даже если ты вчера похоронил жену, тещу и еще парочку родственников в придачу), будто этот первый встречный – самый долгожданный и дорогой тебе человек. Отвечать приходилось сдержанной улыбкой, но столь часто, что подчас у нее начинало сводить скулы, и она все больше начинала ценить Гордона за неизменную грусть его серых близоруких глаз и немного смущенную, застенчивую полуулыбку. Она даже про себя решила, что у него наверняка должны быть какие-то русские или, по крайней мере, славянские корни, слишком уж выражение его лица отличалось от всех прочих.

На первую Галинину лекцию набилось много народу. Здесь было несколько студентов Гордона (русистов) и – большинство – не имеющих никакого отношения к русскому языку и литературе, а просто пришедших посмотреть на экзотическую профессоршу из России. Предполагалось, что Галина будет читать лекции на русском (чтобы его студенты послушали правильную речь носителя языка), а Гордон будет переводить для всех остальных. Конечно, это в значительной степени удлиняло процесс, и приходилось перестраиваться и сокращаться. Кроме того, аудитория оказалась абсолютно не подготовленной для восприятия такой специфической темы, которую выбрала Галина для первой своей лекции о древнерусской литературе, – «О Законе и Благодати».

Споткнулись сразу же на втором слове. Если о Законе у американских студентов были четкие понятия, то трудное слово «Благодать» не вмещалось в сознание большинства. Все вместе пытались найти эквивалент на английском. Попробовали перевести как «любовь». Но любовь в общем представлении оказалась слишком тесно связанной с сексом, что уводило совершенно в другую сторону. Тогда вспомнили, что есть и другая любовь, Божественная. Перевели как «Божественная любовь». Платоническая?.. Нет, тоже не то. Галина спросила, помнит ли кто-нибудь слова апостола Павла о любви из Первого послания к Коринфянам? Никто не помнил. Один, самый юный на вид, студент (как оказалось потом, сын протестантского пастора) вытащил из сумки маленькую Библию и, полистав странички, прочитал: «Любовь долготерпит, милосердствует, любовь не завидует, любовь не превозносится, не гордится, не бесчинствует, не ищет своего, не раздражается, не мыслит зла, не радуется неправде, а сорадуется истине, все покрывает, всему верит, всего надеется, все переносит. Любовь никогда не перестает…»

Апостола Павла выслушали благосклонно. Выяснили, что Благодать имеет отношение к такой любви, о какой говорит апостол. Об излиянии Богом на человека и человеком на другого человека, ближнего своего, подобной любви – милости. И такая милующая любовь дается человеку Богом как дар. Таким образом, получалось, что благодать – это дар Божественной любви, милости и добра (или блага) и такой благодатный дар оказывается выше Закона.

На эти выяснения смыслов ушло почти все лекционное время, и на раскрытие самой темы у нее оставалось всего несколько минут.

Как обычно, в конце занятия она спросила, есть ли какие-нибудь вопросы.

– Скажите, пожалуйста, – спросил один из студентов, – почему в Москве не разрешают проводить гей-парады?

Такого поворота, если не сказать подвоха (или провокации?), она не ожидала. Она бросила недоуменный взгляд на Гордона: какое это имеет отношение к ее теме? И тот ответил ей тоже глазами: ничего страшного, никакой провокации, отвечайте как знаете, у нас это принято – и задавать любые вопросы, и отвечать на них. Галина подавила в себе вспышку возмущения подобным несоответствием вопроса тому, о чем только что шла речь, и как можно спокойнее сказала:

– Простите, но мне бы хотелось сначала узнать, для чего, для какой цели вы полагаете нужным проводить эти парады?

– Хотя бы для того, чтобы заявить о правах человека…

– На грех?

– Почему вы считаете однополую любовь грехом?

– Во-первых, это считаю не я, – сдерживая нараставшее в ней раздражение, ответила Галина. – Моим частным мнением можно было бы и пренебречь, не правда ли? Проблема в том, что так считает Господь Бог, Который этот мир создал и, вероятно, имеет некоторое право считать, чтó хорошо и чтó плохо, чтó полезно человеку, а чтó вредно, чтó есть грех, а чтó – святость. Если вы дадите себе труд прослушать все лекции о русской литературе до конца, вы, возможно, поймете, что вся наша культура, включая великую русскую литературу девятнадцатого и даже, во многом, двадцатого века, основана на православной вере и менталитет русского человека на протяжении многих столетий формировался в рамках ее основополагающих ценностей. Мы, большинство русского народа, относимся к однополой любви как к греху и несчастью, основываясь не на своей идеологической прихоти, а на ясно выраженной воле Божией, такую любовь запрещающей. Разумеется, определенные силы в мире, в том числе и в нашей стране (будем называть их условно силами зла), чрезвычайно заинтересованы в изменении нашего менталитета, и многое им уже удалось сделать. Я даже думаю, рано или поздно они добьются и вышеозвученного парада. Но я также убеждена, что сломать ядро русского национального характера им не удастся. Тем, кто осознанно стоит в истине, не страшны любые технологии по навязыванию антибожественных принципов жизни, разрушающих личность. В мире уже давно идет война за души людей, велик улов сатаны, но остаток, верных Богу людей, сохранится до конца времен.

Мальчик из пастырской семьи снова открыл Библию и еще раз процитировал апостола Павла: «Не обманывайтесь: ни блудники, ни идолослужители, ни прелюбодеи, ни мужеложники, ни воры, ни лихоимцы, ни пьяницы, ни злоречивые, ни хищники – Царства Божия не наследуют».

Галина благодарно взглянула на своего невольного союзника.

– Ну это еще нужно доказать, что так называемое Царство Божие действительно существует, – снова сказал молодой человек, интересующийся проблемами гей-парадов в России.

– Разумеется, – согласилась Галина, – все дело, в конечном итоге, в нашей вере или в ее отсутствии. Кого мы ставим в центр: Бога и Его заповеди или падшего человека с его правами на грех. Сегодня вы защищаете права на аборты, однополую любовь, эвтаназию, завтра вы будете бороться за права педофилов, почему нет? Потом вы разрешите инцест, потом соитие с животными и все прочее вплоть до некрофилии, и я уж не знаю, чего еще. Вы понимаете, о чем я говорю?

Студенты сказали, что понимают, но большинство из них все равно оказалось не на стороне Галины и сына пастора (его звали Пол). Они сказали, что религий много, а Бог – один, и далеко не все религии так жестко регулируют человеческие отношения. Что в их стране плюрализм и свобода, а навязывание каких-бы то ни было религиозных догм – это ущемление прав человека. И вообще чей-то (?) запрет – это не та форма существования, с которой свободный человек должен соглашаться. Диалог с Богом должен строиться на равных (!). И прочее, и прочее, уже слышанное ею тысячу раз и набившее оскомину своей неумной, высокомерной гордыней.

Галина дала себе слово больше не метать бисер. Но как его не метать, если ради этого бисера ее и пригласили? Она сегодня же объявит Гордону, чтобы на ее лекции приходили только те, кто… что? Разделяет ее религиозные убеждения? Такую нетолерантную профессоршу в два счета выгонят из университета! Ну и пускай! Она сегодня же развернула бы свой самолет, как это сделал несколько лет назад один наш политический деятель, узнав о начале бомбардировок Югославии. Проблема в отсутствии личного самолета и в купленном на определенное число билете. И еще – в Джорданвилле…

В конце концов она не удержалась и сказала, что, если человек отказывается выполнять волю Божию, он будет выполнять волю сатаны, чем снова вызвала бурю протеста. Выполнять волю сатаны явно никто не хотел, но все желали выполнять волю свою, не подозревая, какая между этими двумя волями связь.

Простились они прохладно. Студенты, не обращая на нее внимания, громко переговаривались о чем-то своем и, произнося неконкретное «бай», исчезали. Галина была подавлена неуспехом. Ее раздражало и это «бай», и это фамильярное «Galina», хотя она прекрасно знала, что у них так принято. Но почему она должна подчиняться их правилам? Только потому, что в чужой монастырь со своим уставом не суются?

– Знаете, Гордон, вы им все-таки объясните, что в России принято называть людей, старших по возрасту, по имени-отчеству. Я не привыкла к такому панибратству. Это «Galina» в устах младенцев меня коробит, я им гожусь в бабушки!

Гордон улыбался, глядя на новоиспеченную бабушку влюбленными глазами, уверяя ее, что все в порядке, что ему было страшно интересно, что первый блин комом, что дальше пойдет лучше, они привыкнут (за один раз? к чему?), что вникать в такие трудные вещи для них – слишком большое напряжение. (Вот-вот, напрягаться теперь вообще никто не любит!) И что студентам в любом случае полезно познакомиться с другой точкой зрения на мир, и если они и не во всем с ней согласятся, все равно какое-то зерно упадет… («на каменистую почву», – язвительно продолжила про себя Галина)… и даст какой-нибудь всход. (Вот именно, какой-нибудь! Или, скорее, никакого!)

На следующую лекцию пришли только студенты Гордона. Они более или менее свободно говорили по-русски, но проще от этого не стало. Тема была такая: «Все мы вышли из „Шинели“ Гоголя». И нужно было попытаться объяснить американским девочкам и мальчикам, что же это за «шинель» такая, из которой выросли, как грибы после дождя, все большие и маленькие русские писатели. Речь шла о страдании и сострадании к маленькому человеку как о краеугольном камне, на котором созиждилась вся великая русская литература.

Объяснить необходимость страдания оказалось так же сложно, как и необходимость исполнять волю Божью. Протестантская религия, на которой когда-то основалось американское общество, нацеливала человека на достижение благополучия и успеха (даже пресловутое «чи-и-из» являло собой демонстрацию этого успеха). Русский человек никогда не будет хвалиться свалившейся на него удачей, даже если он, допустим, выиграл миллион. Ну как-то это неловко, у другого-то миллиона нет и не предвидится. Другой может от вашего миллиона заскорбеть, впасть в искушение зависти или уныния, наложить от отчаяния на себя руки или, напротив, захочет ваш миллион украсть. И когда русского хвалят… Допустим, делают комплимент женщине, она всегда начинает оправдываться, мол, какое там «хорошо выглядит», вчера ночь не спала, муж напился, соседи подрались, детей из школы выгоняют, так что не верьте своим глазам, все это – чистая случайность, потому как она и вообще уже старуха и смотреть на себя в зеркало без отвращения не может, и так далее… После такой отповеди сделавший комплимент мужчина и сам начинает сомневаться, так ли хороша эта женщина, которой он только что восхитился, или ему следует получше протереть очки?..

Русские не слишком умеют сорадоваться. Может, оттого, что радости в жизни у каждого – кот наплакал. А вот скорбей!.. И мы научились сострадать. И писатели русские научились сострадать. От народа и за народ.

Но если сострадание еще хоть как-то вмещалось в сердца юных американцев (благотворили же они бедным и бездомным, и сочувствовали, например, умирающим от голода африканцам или погибающим от жестокости несчастным животным, и боролись за права человека в Советском Союзе, Китае или Ираке), то все, что нес глагол «пострадать», то есть специально, преднамеренно, умышленно взять на себя страдание, представлялось им или глупостью, или фанатизмом.

– Почему в православии так много фанатизма? – это был типичный вопрос.

– В православии нет никакого фанатизма. В православии абсолютная свобода.

Студенты не верили. Свобода – и запрещение гей-парадов? Нет, в православии такой же тоталитаризм, как и во всей русско-советской азиатчине. То, что Советы и русскость и тем более православие вовсе не тождественны, но во всем противоположны друг другу, не воспринималось как аксиома.

– Зачем, – спрашивали они Галину, – у русских это специальное изуверское желание «пострадать»?

– Ради искупления грехов, например. Своих и чужих.

– Зачем же за чужие страдать?

– Затем, что и Господь добровольно пострадал за наши. Принести добровольную жертву. В подражание Господу. Так созидался менталитет русского человека. По Евангелию.

– А как же тогда русская революция? – спросил всезнающий сын пастора.

Объяснить причины русской революции за пятнадцать минут? Или за час? Или даже за десять? На осознание этих причин у лучших русских умов ушло сто лет… И Галина сказала:

– Я отвечу вам кратко. Все несчастья, все нестроения своей и народной жизни русский человек привык объяснять личными и общими грехами, отступлением от воли Божией, утратой веры, нераскаянностью… Вы должны это понимать, – обратилась она к единомышленному мальчику. Тот согласно кивнул. «Ну, слава Богу, хоть один человек меня понимает», – облегченно вздыхала Галина. – Многие святые отцы предупреждали народ, уже тогда терявший веру: если не покаетесь – прольются реки крови… Но, увы, интеллигенция наша к концу девятнадцатого века была уже практически неверующей, от нее безверие шло в массы…

Внимание студентов рассеивалось. Им было скучно вникать в исторические грехи чуждого им народа, как и вообще в сам принцип греха, который, в отличие от жизнерадостных «прав человека», казался таким старомодно-обременительным и мракобесно-неуклюжим и который они благополучно попросту изъяли из своей жизни.

– Я не знаю, как с ними разговаривать, – жаловалась Галина Гордону после занятий. – Они все такие симпатичные и милые, такие славные, хорошие, обаятельные, на них смотришь – и получаешь чисто физическое удовольствие, но… такое впечатление, что все они родились и живут в дохристианском мире. Нет, это даже не язычество. Это еще более древнее состояние человека до грехопадения… состояние невинности, незнания греха… Как не знают греха животные… Какое там пострадать!.. В основе мировосприятия – невинный и наивный принцип удовольствия, отрицающий любое страдание вообще. Главное – чувство глубокого и полного удовлетворения. Хорошая еда, хороший секс, хороший дом, хорошая работа… Мы с нашим мировым опытом зла кажемся здесь, в вашей благополучной Америке, такими неуместными, такими непонятными и ненужными, как не нужен и непонятен и, я бы даже сказала, враждебен современному гордому человечеству Крест Христов. Ведь в этом мире можно так приятно пожить! Есть, конечно, те, кому не повезло, но у нас-то всё – «чи-и-из»! И, кроме этого «чи-и-из», мы и знать ничего не желаем! Или я, может быть, ошибаюсь?..

Гордон отвечал уклончиво, но потом с нескрываемой горечью вдруг произнес:

– Видите ли, за последние несколько десятилетий Америка сильно изменилась. Вернее, ее изменили. Она вся уловлена тончайшей стальной сетью некоего невидимого ловца. Сначала нам впрыснули наркотический яд, а когда он стал действовать, нам внушили, что наркотики, рок, гомосексуализм и лесбиянство, порнография и аборты – это правильный образ жизни, свобода. Мы и не заметили, как превратились в рабов, нерассуждающих, отключивших свой разум, свое сознание, соглашающихся со всем, что внушается нам посредством лживых, продажных СМИ. Наше общество больше не желает знать правду ни о себе, ни о мире, ведь правда слишком обременительна, и мы легко приняли положение, что кто-то другой взял на себя заботу манипулировать нашим сознанием, нашим образом мыслей, нашей жизнью; ведь при этом нам оставили наши маленькие животные радости: секс, рок, алкоголь и шопинг. Наше образование опустилось до предельно низкого уровня… впрочем, вы и сами видите… Тем, кто правит Америкой, да и всем остальным миром, не нужен мыслящий, нравственно здоровый, образованный народ, им нужно мычащее, безвольное, безмысленное стадо…

– Боже мой, – не удержалась Галина, – как это странно!.. Мне казалось, что эта программа направлена и действует только против русских… Но, похоже, вы оказались первопроходцами… Вы говорите об упадке образования, о целенаправленном изменении сознания, но… то же самое происходит и у нас! Похоже, одни и те же люди проводят на наших народах одинаковые эксперименты!..

На последнее занятие пришло три человека. Сын пастора, девочка-эмигрантка с Украины и Гордон. Галина не стала читать им никакой лекции, они просто сидели и обо всем разговаривали: о литературе, о жизни, об истории, о России. Причем если Пол интересовался конфессиональными различиями, то девочка, недавно эмигрировавшая с родителями из Киева, все пыталась объяснить Галине, как нехорошо русские всю жизнь поступали с украинцами, а в результате вообще «устроили нам геноцид», на что Галина, устав от бессмысленности всего мероприятия, просто уже отказалась отвечать.

Перед отъездом Гордон пригласил ее поужинать в ресторан.

– К сожалению, я не смогу проводить вас в Джорданвилль, – сказал он, глядя на нее своими грустными близорукими глазами, – но я обо всем договорился. Вас встретят в Нью-Йорке и на машине довезут до монастыря. Это часа четыре. В монастыре уже знают о вашем приезде, все будет хорошо, Галина.

– Спасибо, Гордон. Я вам очень благодарна, но… боюсь, мой приезд был не слишком успешен и вряд ли в следующий раз вам позволят пригласить еще какого-нибудь ненормального «фанатика» из России…

– О нет, нет! Если бы вы знали, сколько дал мне ваш визит! Благодаря вам я еще сильнее почувствовал душу русского человека! Вы – необыкновенная женщина! То есть, я хочу сказать, русские – необыкновенные люди, и я рад, очень рад, поверьте, нашей встрече.

– Не знаю, что вы имеете в виду под необыкновенностью русских… – усмехнулась Галина. – Русский народ, говорил Бунин, что дерево: может обернуться и иконой, и дубиной, смотря у кого находится в руках – у Сергия Радонежского или у Емельки Пугачева. То же писал Достоевский: широк, широк человек, не мешало бы сузить. То же – Бердяев, говоря о поляризованности русского национального характера. В общем, ширь степей, дремучесть лесов и безграничность пространств наложили отпечаток. И вековая брань с врагами. А вообще – русскому человеку нужны скрепы. На протяжении веков этими скрепами было православие и крепкое государство. Как только они ослабли, наступил беспредел – это новое слово, означающее, что в отсутствии скреп пределов для зла и вовне, и внутри человека уже не существует. Но, знаете, несмотря ни на что, русский человек не может жить в эмиграции, он болеет тоской. Америка – фантастическая страна, но…

Гордон тихо произнес:

Галина взглянула на него полными слез глазами, пораженная его чуткостью.

Он прочел Тютчева до конца:

Галина плакала. Домой! Домой! В свои скудные селенья, к долготерпеливому, разоренному и разорившему себя народу, прильнувшему последним своим остатком ко Христу.

– Знаете, что меня поражает в древнерусской литературе? – сказала она, вытирая слезы. – Та легкость и радость, с которой русский человек принял Христа. Еще не зная Христа, он уже ждал Его. Неведомого до поры, но предчувствуемого, предзнаемого. Он был как бы беремен Христом, и когда Он родился в русском, была дивная радость и узнавание. Душа томилась, ждала и дождалась! Поразительно, как наши праотцы-неофиты приняли благую весть. Это было поистине по-детски чистое, наивное и абсолютное приятие, без лукавства. Меня всегда умиляет евангельская история с Закхеем, помните? Взял и из любопытства залез на дерево, чтобы увидеть Христа как ребенок… В Евангелии вообще все так по-детски просто… Как только душа человеческая почувствует Христа как что-то единственно-родное и истинное, она уже не может отлепиться от Него вплоть до самой крестной муки, на которую идет с радостью. Христос – наш вечный Дом. Князь Владимир, дремучий, яростный человек и язычник, после крещения сделался кротким, яко агнец. Когда его спрашивали, отчего он не казнит преступников, отвечал по-детски трогательно: «Греха боюсь!» А первые наши святые страстотерпцы Борис и Глеб, в подражание Христу смиренно и кротко принявшие смерть от братьев и молившиеся, чтобы Господь простил убийц? Вот кого впервые прославил русский народ! От них, от Бориса и Глеба, идет этот изумительный подвиг крестного Христова смирения сквозь всю русскую историю, заканчиваясь таким же подвигом нашего последнего царя-мученика и страстотерпца Николая и его семьи!..

– Как бы я хотел веровать так же, как вы! – с искренним чувством воскликнул Гордон. – Но веры у меня нет. И душа моя пуста. Место Бога в ней занимает культура, но это только человеческое… слишком человеческое…

– Знаете, можно молиться, чтобы Господь дал веру… Есть такая молитва: «Верую, Господи, помоги моему неверию».

– Да, да, конечно… как вы сказали? Помоги моему неверию… Теперь, после нашей встречи, я на многое буду смотреть иначе, я попробую… Мы ведь продолжим нашу переписку? – спросил он, с надеждой и тревогой заглядывая ей в глаза.

– Ну, разумеется, если вы пожелаете…

– Моя жена очень славная женщина, мы поженились еще студентами, она… очень славная… – повторил он. – И дети… хорошие, правильные… У них хорошая работа, хорошие дома, хорошие дети, все хорошо… но чего-то не хватает. Теперь я понял, чего. Или, лучше сказать, Кого… Как бы мне хотелось приехать в Россию!..

– Приезжайте. Только не рисуйте себе радужные картины. Сейчас все не так, как в Древней Руси, – усмехнулась Галина.

– О, это я понимаю! Но если есть такие женщины, такие люди, – поправился Гордон, – как вы…

– Дорогой Гордон, вы преувеличиваете мои достоинства. Я вовсе не такая, какой кажусь.

– Вы не знаете себя…

– Но вы знаете меня еще меньше, – снова усмехнулась Галина. – Давайте не будем говорить обо мне, это совсем неинтересно. Вы сказали, что хотели бы приехать в Россию…

– Да. Но я небогатый человек и истратить несколько тысяч долларов на поездку в вашу страну для меня не так просто…

– Я тоже небогатый человек, Гордон, – улыбнулась Галина, – но предоставить вам бесплатный ночлег в своей квартире и накормить вас обедом могу.

– О нет, нет! – смутился Гордон. – Я никогда не посмею воспользоваться вашим предложением, это невозможно! Я просто думаю, что, может быть, в порядке обмена между профессорами и студентами… можно договориться с вашим университетом…

– Я узнаю, как это делается, Гордон. Я вам обещаю.

– Спасибо. Только вы не думайте, пожалуйста, что вы обязаны это для меня сделать…

– Мне это совсем нетрудно, вы слишком деликатны, Гордон…

При прощании он дольше обычного задержал ее руку.

– Спасибо вам, – сказал он еще раз и поцеловал ей руку. – Скажите, мы еще увидимся когда-нибудь?

– У русских есть поговорка: гора с горой не сходятся, а человек с человеком…

– Да. Русские – очень мудрый народ. Мне жаль, что я родился не в России…

Галина вздохнула.

– Простите, я вас слишком задерживаю, уже поздно. Не хочется расставаться, но завтра утром вы улетаете, вам нужно собрать вещи… Я заеду за вами в половине восьмого и провожу в аэропорт.

Он довез ее до дома, и они наконец простились. Было еще совсем не поздно по нашим меркам, половина десятого. За полчаса она собралась и решила позвонить сыну. Голос у него был радостный и какой-то странный.

– Что-то случилось? – спросила Галина.

Он отвечал, что все в порядке, но ее ждет сюрприз. Было слишком дорого допытываться до содержания сюрприза, и она повесила трубку.

Ровно в половине восьмого приехал Гордон, выглядел он неважно.

– Вы плохо себя чувствуете? – спросила Галина.

– Я не спал всю ночь, – честно признался профессор. – Мне так странно, что мы с вами сейчас простимся и, может быть, больше никогда… Простите, моя печаль, кажется, становится слишком навязчивой, – прибавил он, заметив промелькнувшую тень ее неудовольствия. «Ну что же, в самом деле, об одном и том же… Он женат, а если бы и был свободен, она никогда не согласилась бы остаться в Америке, а смог бы он жить в этой непонятной, загадочной и дикой для них России?.. Вот и выходит, что лучше помолчать. Кроме того и самое главное – она же его не любит».

– Это вам, – протянул он ей маленький сверток.

– Что это? – вопросительно глянула на него Галина. – Можно посмотреть?

Гордон кивнул. Галина развязала ленточку на упаковке и раскрыла коробку. В ней лежала превосходно сделанная кукла – американский ковбой, в клетчатой рубашке, широкополой шляпе, с двумя кольтами, удивительно напоминавший правящего президента США. Галина рассмеялась.

– На память об Америке, – сказал, грустно улыбаясь, Гордон.

– Спасибо. Теперь я никогда не забуду вас, ваш патриотизм и вашего президента. Не хватает только американского флага.

– Флаг тоже есть, посмотрите, вот, с этой стороны.

– Удивительно… как вам удается консервировать чувство гордости за страну. Несмотря ни на что… Впрочем, у нас тоже так было некоторое время, но наша привычка все критиковать и каяться… Все, я умолкаю. Иначе мы опоздаем на самолет.

Гордон взял ее вещи, и они вышли на улицу. Ехали молча. Гордон сосредоточенно вел машину, Галина мыслями и предвкушениями была уже в Джорданвилле. Но как же она соскучилась по Петербургу и сыну!

В аэропорту он протянул ей журнал.

– Почитайте в дороге, мне кажется, вам это может быть интересно.

– Хорошо, спасибо, – не глядя, она сунула журнал в сумочку. – Ну, еще раз спасибо за все… – Она протянула ему руку. – Сможете приехать – милости просим…

– Спасибо, Галина Сергеевна. В Нью-Йорке вас встретит мой друг, тоже профессор, Милован Котич. Он – серб и говорит по-русски, он тоже православный, как вы. Я попросил его, чтобы он немного показал вам Нью-Йорк. Мне жаль, что я не могу это сделать сам, мне бы очень хотелось, чтобы у вас немного изменилось представление о нашей стране… Этот журнал, вы тут прочтете… Милован довезет вас до Джорданвилля… Это четыре часа от Нью-Йорка, я уже говорил, к ночи вы будете там…

– Все, дорогой, мне пора. Дайте я вас поцелую на прощанье…

Длинный Гордон согнулся чуть не вдвое, и Галина трижды приложилась к его гладко выбритым, несмотря на бессонную ночь, щекам. Ну вот и все, слава Богу, конец. Как это, оказывается, тягостно – чувствовать чужую влюбленность, ну пусть не влюбленность, повышенное внимание… Странно, обычно женщинам это нравится… или она уже слишком свыклась с одиночеством, зачерствела и превратилась в синий чулок? «Хотела бы я еще кого-нибудь полюбить и, может быть, выйти замуж? – спросила она себя и тут же ответила: – Нет! Уже нет…»

Самолет набрал высоту. Она посмотрела вниз. Прощай, Янгстоун. Прощай, милый Гордон. Она-то уж, во всяком случае, сюда не вернется. Боже мой, она – в Америке! И он в Америке… и, быть может, все еще в Джорданвилле. Как все странно…

Она вытащила из сумочки журнал, который ей сунул перед расставанием Гордон: «Жизнь с Богом». Вот те на! Оказывается, и в Америке может быть жизнь с Богом! Интересно. Она полистала странички, внимание ее привлек заголовок: «Письма детей к Богу». Галина стала читать.

«…Мы жили с мамой и сестрой в лесу в маленьком коттедже, и я старался быть для них утешением. Моя мать научила меня слову „сострадание“, и я подолгу мог сидеть в лесу один и думать о сострадании, пока не заплачу… Когда я мог чувствовать скорбь, я знал, что жив. Это чувство было так дорого мне, что я мог скорбеть по любому поводу. Везде я находил причину для слез и воздыханий. Я оплакивал падение первых людей и удаленность современных людей от Бога… Я всегда искал повод быть осмеянным, ненавидимым, гонимым миром и всегда знал, что есть что-то неизмеримо более важное, чем еда, одежда и крыша над головой… Когда я стоял один среди тихого леса, желал только одного – быть прощенным…» Том, четырнадцать лет.

«…Мы хотим быть хозяевами своей судьбы, но заканчиваем рабами. Мы хотим заменить свою собственную волю волей Божией, но наша гордость противится и всегда приводит нас к падению. Мы хотим быть свободными, но заканчиваем на коленях перед идолами. Мы – наихудшие врачи самим себе. Кто нас спасет?..» Мелисса, пятнадцать лет.

«…Я знаю, многие женщины избавляются от своих детей, пока они еще не родились. Так делала и моя мама, и я не понимаю, как можно убить одного человека и потом жить для другого? Разве это возможно?..» Фрэнсис, десять лет.

«…Моя душа искала то, ради чего можно жить и умереть. В детстве мы знаем Бога, но потом нас учат выпустить Его из сердца и памяти, и мы очень быстро с этим справляемся, потому что Бог мешает нам делать то, что нам нравится, а Ему нет. Я понял, что такое страдание. Страдание – это рост души…» Джимми, двенадцать лет.

«…Господи, у меня так много вопросов к Тебе. Почему мир без нежности? Почему у некоторых людей на сердце ставни? И почему они такие несолнечные? Почему моя мама, когда она порвет колготки, плачет? И когда мамина мама не будет проклинать папиного папу, а папина мама перестанет желать нам смерти? И если уж нельзя не рождаться, я бы попросил у Тебя ласки. И еще я думаю, люди меньше бы грешили, если бы в мире не было одиночества и было больше доброты. Ты согласен?..» Джон, девять лет.

Галина закрыла журнал. Милый Гордон, он не стал с ней спорить и переубеждать, он, неверующий, просто показал ей то, что знает каждый верующий, что во всяком народе душа человеческая по природе своей – христианка и что Дух дышит, где хочет… Дух дышит и в этих американских мальчиках и девочках, как и в тех русских и нерусских, которых конечно же везде – подавляющее меньшинство, малое стадо, но оно-то и в России – малое. Не за десять ли праведников просил Авраам Бога пощадить Содом и Гоморру? Но не нашлось и десяти… И если наш мир все еще держится… из последних сил, то это только потому, что все еще существуют эти последние за мир плакальщики и молитвенники, в том числе и американские…

Высокий, крупный мужчина, с черными с проседью волосами и такой же курчавящейся бородой возвышался среди встречающих с плакатом, на котором большими буквами было написано только одно слово: «Галина». Он радостно улыбался, вглядываясь в каждую пассажирку, выкатывавшую на тележке свой багаж. Галина встретилась с ним взглядом и тоже улыбнулась. Милован просиял. Несмотря на белозубую широту его улыбки, она отличалась от типично американской южной импульсивностью и неистребимой жизнерадостной искренностью. Казалось, энергия любви бьет в этом не слишком молодом человеке через край.

– Милован! – представился он ей, подхватывая ее чемодан на колесиках. – Как долетели? Все в порядке? Гордон просил меня показать вам Нью-Йорк, а после отвезти вас в Джорданвилль. И все за один день. Это безумие!

– Да, это так. Времени у меня в обрез.

Милован кивнул.

– Тогда вперед, поехали!

Он привез ее в сердце Нью-Йорка – Манхеттен. Они вышли из машины и стали гулять меж огромных небоскребов, произведших на нее все же сильное впечатление, – не потому, что ей нравилась такая архитектура, скорее наоборот, но в ее грандиозности ощущалось некое завораживающее величие.

– Я читала, – сказала Галина, – что Бродвей – это бывшая индейская тропа?

– Ну да. В начале семнадцатого века голландцы, открывшие эти земли, купили остров у индейцев всего за двадцать четыре доллара, – сказал Милован. – В переводе с индейского «Манхеттен» – «скалистая крепость». Голландцы назвали его – Новый Амстердам.

– А как же он превратился в Нью-Йорк?

– Между Нидерландами и Англией была война, победили англичане. С тех пор город называется в честь герцога Йоркского, будущего короля Якова Второго.

– Интересно, сколько бы сейчас стоил этот остров?..

– Ну, это уже сосчитано: сорок девять миллиардов. Только земля.

– Ничего себе инфляция!.. – улыбнулась Галина.

– Да… Недвижимость несколько подорожала. Хотите посмотреть то, что осталось от двух торговых центров после теракта одиннадцатого сентября? Теперь это местная достопримечательность.

– Хочу. А вы в это время были в Нью-Йорке?

– Да. Это было ужасно… апокалипсис…

– С этими терактами не все так просто…

– О да-а!.. Существует много версий, включая ту, что это специально проделано американскими спецслужбами для развязывания последующих агрессий в мире… Я знаю, половина американцев не верит правительству.

Они подошли к расчищенной от завалов площадке, где еще несколько лет назад победительно высились символы американского финансового могущества. Кто знает, для каких высших и тайных целей не пожалели ни трех тысяч мелких служащих, уборщиц и клерков, погибших в башнях, ни самих символов… Впрочем, цели уже, кажется, вполне прорисовались…

– Несколько месяцев из этих жутких развалов поднимался такой едкий и плотный дым… невозможно было находиться рядом… В этом было что-то адское… Теперь тут собираются построить башню Свободы, самый высокий небоскреб в мире, пятьсот тридцать метров…

– История с Вавилонской башней, похоже, уже никого не пугает…

– Ну да. И напрасно, – сказал Милован. – Вы еще не проголодались? Может быть, пообедаем? Вы какую кухню предпочитаете?

– О, это все равно, – сказала Галина. Она не стала объяснять, что для большинства ее соотечественников недосуг разбираться в кухнях, когда часто речь идет просто хоть о какой-нибудь еде.

– В Нью-Йорке подают только кошерное мясо… Я хочу пригласить вас в сербский ресторан, не возражаете?

Галина не возражала. Он привез ее на тихую улочку, открыл дверь в маленький ресторанчик, поздоровался завсегдатаем, представляя Галину:

– Это русская! Из России!

Бармен и официант заулыбались:

– О, Руссия!..

А официант добавил по-английски:

– Моя жена тоже русская, наполовину. Ее зовут Ольга. Вы были в Сербии?

– К сожалению, нет…

– Ну тогда вы должны попробовать наши национальные блюда. – И он заговорил с Милованом по-сербски, обсуждая меню.

– Вы попробуете ракию? – спросил Милован.

– А что это такое?

– Наш национальный напиток. Сливовица, сливовый бренди.

– Очень крепкий?..

– Ну-у… как водка, только вкуснее.

– Вообще-то я водку не пью, но… ради любви к сербам… чуть-чуть, – согласилась Галина.

– Конечно, чуть-чуть. Душан предлагает нам сербскую плескавицу и косовский салат из фасоли, это вкусно. А на десерт… ореховый торт, мороженое, салат из фруктов…

– Только кофе.

– Хорошо. Сербы всегда в начале обеда выпивают немного холодной воды с вареньем… такая традиция. А русские, как я знаю, предпочитают чай.

– Да, только мы чай пьем после еды, а на востоке до… Бывали в Средней Азии?

– Нет. Но, по-моему, это прекрасно. Что у каждого народа свои национальные обычаи, – уточнил Милован. – Плохо только, что теперь нас всех хотят постричь под одну гребенку.

– Вы давно здесь живете?

– Я здесь родился. Мои родители во время Второй мировой войны воевали с коммунистами и после их победы им пришлось бежать в Америку. Я родился в сорок шестом. И потом еще два брата и сестра. Мои родители очень страдали в эмиграции, но им больше так и не пришлось повидать родину. Слава Богу, они умерли до американских бомбежек Белграда, они бы этого не перенесли…

– Это все только начало…

– Что вы имеете в виду?

– Наше Косово еще впереди, – сказала Галина, и они оба понимающе переглянулись.

– Вы знаете, что такое для нас Косово? – тихо произнес Милован. – Это – наше сердце. – И он приложил руку к груди. – Может человек жить без сердца?.. Битва сербов с турками на Косовом поле и битва русских с татарами на поле Куликовом проходили почти в одно время… Перед битвой князю Лазарю явился ангел и сказал: что ты выберешь – поражение и Царство Небесное или победу и царство земное? Князь Лазарь выбрал Царство Небесное и утром сообщил о своем выборе войску. И вот утром после литургии и причастия все солдаты как один пошли в бой на смерть…

– Как это ужасно, что для нас нет уже никакой надежды…

– Как нет надежды?! – воскликнул Милован. – А Бог?!. Нет, разумеется, победителями в этом мире мы не будем. «В мире будете иметь скорбь, – сказал Христос, – но мужайтесь: Я победил мир». Только в этом наша надежда. В победе Христа!

– Да, конечно… Вы говорили, что давно и довольно часто бываете в Джорданвилле. Вам не приходилось встречать там русского художника из Москвы – Сергея Евдокимова? – Выговорив вслух его имя, она густо покраснела и, чтобы скрыть смущение, опустила голову и принялась мелкими глотками пить кофе.

Милован на секунду задумался.

– Н-нет, пожалуй… Он давно в монастыре?

– Я не знаю подробностей. Мы виделись с ним последний раз лет десять назад в Москве. Тогда он сказал, что живет в Джорданвилле и пишет иконы. Других сведений у меня нет.

– Я хорошо знал главного монастырского иконописца и духовника архимандрита Киприана, несколько лет назад он отошел ко Господу. Между прочим, он первый написал икону царственных мучеников, которые явились ему во сне незадолго до их прославления Зарубежной Церковью… Знаю иконописцев иеромонаха Серафима, игумена Алипия… Ваш знакомый – монах?

– Нет, мирянин.

– Нет, такого не знаю. Да вы не переживайте, приедем – все выясним на месте! – бодро воскликнул Милован.

– Я не переживаю… – смутилась Галина. – Просто… Скажите, а как вы думаете, я смогу там причаститься? Ведь наши Церкви не имеют евхаристического общения…

– Я знаю, что мирянам из Московской Патриархии разрешают причащаться. Но позволяет ли вам ваш духовник?

– У меня нет духовника, – сказала Галина. И поправилась: – Его два года назад убили. Грабители. – Она нисколько не преувеличила, назвав вдруг убиенного отца Николая своим духовником, такой важной и определяющей всю ее дальнейшую жизнь оказалась ее единственная у него исповедь.

Поблагодарив за вкусный обед, они распрощались с веселыми официантами и отправились в дальнейший путь.

Приехали они только к ночи. Их поселили в гостинице для паломников, и утомленная дорогой Галина моментально уснула.

Проснулась в пять утра от удара в колокол. В окно уже вливался солнечный рассвет, нежными золотыми свечами теплились на раннем солнце вытянутые купола Свято-Троицкого собора. Один за другим подымались на высокое крыльцо монахи в развевающихся мантиях на раннюю службу. Она помнила, что литургия начинается в семь утра, и уже хотела снова нырнуть в постель, но передумала – не спать же она сюда приехала! Сделав усилие, она встала и пошла в душ.

Через полчаса она вышла из своей гостиничной кельи.

Тот, кто бывал в русских монастырях, знает это особое умиротворение, благодатную тишину и благолепие – «благорастворение воздухов», всех без исключения, больших и малых, знаменитых и совсем простых и бедных обителей. Душа в них прекращает свой безостановочный беличий бег по кругу, приемля красоту и покой Божьего мира как нечто изначально сродное себе, утерянное в житейском водовороте страстей и бурь, и хоть на короткий часочек испытывая отдохновение от забот.

Она немного постояла на монастырском дворе, каждой клеточкой души и тела впитывая вместе с ранней свежестью утра все его благодатные потоки, и медленно стала подниматься по ступеням наверх.

Она вошла в храм и приложилась к праздничной иконе. С левой стороны уже выстроилась небольшая очередь на исповедь. Милован стоял среди немногочисленных паломников, держа в руках открытый молитвенник, вычитывая, по всей видимости, правило к причастию. Она подошла к очереди и стала в конец. Словно почувствовав ее появление, Милован оглянулся, в ответ ему она приветливо улыбнулась.

– Доброе утро, – зашептал он, подходя к ней, – все хорошо?

Галина кивнула.

– Я выяснил насчет вашего художника, – снова зашептал Милован. Его глаза сияли, ему не терпелось ее обрадовать. – Ваш знакомый – это и есть иеромонах Серафим! Я не знал его мирского имени. Он действительно из Москвы и десять лет назад принял постриг, так что это он и есть.

На него укоризненно оглянулись.

– Простите, после поговорим. – И он отошел от нее на свое место.

Ей вдруг стало не хватать воздуха. В виски уже привычно ударила и запульсировала кровь. В глазах потемнело, поплыли разноцветные кружочки. Захотелось прислониться к какой-нибудь опоре. Так вот, оказывается, о каком судьбоносном решении он написал ей в своем последнем письме!..

Она сумела без посторонней помощи выйти из храма. Стала на крыльце, прислонившись к стене, стараясь удержать дыхание. Значит, он где-то сейчас здесь… Придет на службу… Или уже стоит там… Или, может быть, в алтаре… Она ведь никого не разглядывала… Сейчас она его увидит… И он ее увидит… Но… разве это возможно?.. Разве она имеет право нарушить его душевный мир? Смутить его покой?.. Разве она не вызовет своим внезапным появлением бурю ненужных воспоминаний и давно забытых эмоций? Изжитых, быть может, великими аскетическими трудами и подвигами страстей – в мирной, бесстрастной душе монаха?.. Так что же, так и уехать, не встретившись? Не поговорив? Не заглянув друг другу в глаза?.. Нет, нет, она не настолько духовна и великодушна, чтобы уехать, не повидавшись со своей единственной любовью!.. Да и что здесь такого? Почему она думает, что их встреча станет для него искушением? Прошло столько лет! Ничего нельзя изменить. Каждый принял свою судьбу и смирился… Господи, как все странно!..

– Вы здесь? Не хотите исповедоваться? – услышала она рядом с собой голос Милована.

– Нет… Я пока не готова… – с трудом произнесла Галина.

– Я говорил о вас со своим духовником отцом Паисием. Если хотите с ним побеседовать или исповедаться, он может принять вас в два часа.

– Хорошо, Милован… спасибо… – Она взглянула на него, и глаза ее наполнились слезами. – Я постараюсь…

– Что с вами, Галина? – встревоженно спросил Милован.

– Ничего, все в порядке… Простите… Что-то я… Что-то со мной… Я не знаю, как быть! – вдруг воскликнула Галина и залилась слезами. – Я бы очень хотела его увидеть, но… я не знаю, наверное, наверняка этого нельзя, это неполезно, ему, в первую очередь, ведь это искушение! Правда? Вы понимаете?..

– Галина, – мягко сказал Милован, догадываясь о причине ее смятений, – не знаю, огорчу я вас или обрадую, но дело в том, что отца Серафима здесь нет… Он в скиту. И в затворе. Так что…

Ну вот и все. Она почувствовала, как какая-то дверца в ее душе тяжело захлопнулась, стало пусто и холодно, словно померкло внезапно только что немилосердно палившее солнце, но наряду с разочарованием и досадой стало легче дышать. Вот и слава Богу. Господь Сам разрешил ее терзания. Все правильно. Все так и должно быть. Им нельзя увидеться. Теперь уже только на том свете. Если Бог даст. Все хорошо. Все хорошо. Все правильно. Все так и должно. Но… как же это возможно – не увидеться?!

Она вернулась в храм и простояла всю литургию со слезами, молясь об отце Серафиме, о себе, о сыне и благодаря Господа за то, что Он отвел ее и его от этого искушения…

В два часа дня она уже сидела в келье отца Паисия, как обычно, спокойная и трезвая.

– Не угодно ли чайку, Галина Сергеевна? – Морщинки у отца Паисия, как лучики вокруг солнышка, – такое светлое, доброе у него лицо.

– Не беспокойтесь, батюшка. Нас хорошо покормили в трапезной, спасибо.

– Какое ж чай беспокойство? Одно удовольствие… Вот сейчас заварим с травкой да с медком… Больно уж у отца Нектария мед хорош. – Батюшка налил чай и подвинул Галине блюдце с медом. – Не стесняйтесь. За нашим медом со всей Америки приезжают. Ну-с, рассказывайте, как это вы к нам попали?

– Я, батюшка, здесь по приглашению одного университета, читала студентам лекции о русской литературе. А к вам решила заехать, поскольку давно знаю о вашем монастыре, читала и об отце Иоанне (Максимовиче), и о Серафиме (Роузе), о чудотворной Иверской иконе, хранителем которой был приснопамятный Иосиф Муньос… У нас в России очень почитают ваш монастырь и вообще Зарубежную Церковь… Сейчас много говорят о возможном соединении. Не знаю, как вы к этому относитесь, но у нас многие этого хотят.

– Что ж, если Бог попустит… это будет еще один шаг к апостасии, – проговорил он спокойно, глядя на Галину ясными, улыбающимися глазами.

– То есть как? – испугалась Галина. – Вы хотите сказать, что это не поддерживаете?

– Объединяться можно и нужно в истине, Галина Сергеевна. Зарубежная Церковь всегда считала и считает сергианство и экуменизм ересью. Чем опасно сергианство, то есть подчинение Церкви государству? Тем, что все современные государства, теряя свой суверенитет, в большей или меньшей степени служат политической и экономической глобализации власти с подчинением единому мировому правительству. А экуменизм ведет к псевдодуховному объединению всех религий для подчинения в свое время единому главе мирового правительства, который и явится антихристом.

Галина молчала. Кажется, все понятно. Но как же не хочется во все это страшное и неизбежное вникать. Как хочется просто верить, просто ходить в храм, просто молиться, не думая о том, не предаешь ли ты по неразумию, вольно или невольно, Христа? И не примешь ли по неведению или малодушию печати антихриста?..

– Если я правильно понимаю, – медленно начала Галина, – вся ответственность теперь ложится лично на каждого человека? Но ведь мы в большинстве – неофиты, мы вообще только вчера пришли в Церковь, у нас нет ни знания канонов, ни духовного опыта, ни разумения. Как же нам разобраться во всем самим, как взять на себя ответственность, когда послушание священноначалию остается незыблемым принципом… иначе своеволие, хаос, раскол… И главное, как пройти между Сциллой и Харибдой – не погрешив этими двумя смертными грехами: ни ересью, ни расколом? И где та грань, когда послушание священноначалию может стать предательством Христа? Вот что главное…

– В последние времена, Галина Сергеевна, когда, по слову святых отцов, не будет у нас больше духоносных старцев, каждый христианин должен будет руководствоваться Святым Евангелием, писаниями святых отцов и своей христианской совестью.

– Но ведь можно и ошибиться…

– А вы молитесь Господу. Искренне просите помощи и вразумления. Бог Своих не оставит.

– Это, конечно, утешительно так думать, но все равно страшно. Сети расставлены так… глобально, что не попасть в них практически невозможно…

– Именно так, Галина Сергеевна, чтобы, если возможно, прельстить и избранных. На то он и сатана. Но бояться его не нужно. С нами Бог. Хоть бы и весь мир превратился в Содом, а вы твердите себе каждый день потихоньку, невзирая на таковое, Символ веры, вот и Господь верность вашу воспримет… Вы кушайте, а то и чай ваш остыл, – с улыбкой сказал отец Паисий.

Галина послушно взяла на кончик ложки мед и сделала несколько глотков.

– Знаете, батюшка, я стала замечать за собой в последнее время одну вещь… – пожаловалась на себя Галина. – Мне как-то абсолютно неинтересно общаться и даже просто разговаривать с неправославными людьми… Мне кажется, что никакого настоящего, серьезного общения между людьми разных мировоззрений просто не может быть. Спорить бесполезно и скучно да и, главное, бессмысленно. В спорах люди не приходят к истине, напротив, споры только разжигают страсти и вызывают всяческие взаимные неудовольствия, противления, обиды и раздражение… И не то чтобы я чувствую к этим людям враждебность, нет, конечно… но, главным образом, отчуждение, изоляционизм, они мне чужие, и сердце мое для них закрыто. Я могу общаться с ними, конечно, но поверхностно, краем души, не принимая их внутрь, и между нами – стена… Кроме того, я не принимаю тех, кто погубил и продолжает губить Россию. Я знаю, что Христос молился за распинавших Его… но я не только не могу молиться за распявших Россию и распинающих русский народ, я считаю их богопротивниками и… вообще злом.

– Что ж, Галина Сергеевна, чувства ваши понятны… Христос сказал: не мир Я принес, но меч. Поляризация, которая сейчас происходит в мире между теми, кто со Христом, и теми, кто вольно или невольно с антихристом, будет только нарастать, и, я согласен, трудно подчас любить тех, кто сознательно или бессознательно становится ошуюю от Креста Господня. Но что нам всем надлежит помнить, Галина Сергеевна, так это то, что каждый такой ошуйник есть все равно любимое дитя и создание Господа. И сего ошуйника Он любит точно так же, а быть может, и еще сильнее, как больное, погибающее Свое дитя, чем праведного христианина. И как бы нам было хорошо, чтобы и мы научились такой милующей, сострадательной любви к погибающему брату или сестре, какая есть у нашего Господа. Возьмите Евангелие. Какое грозное всем нам, фарисейски считающим себя праведными, предупреждение от Господа. Сколько раз и в вере, и в милости к ближним язычник оказывался ближе ко Христу, чем считающий себя правильно верующим и праведным фарисей. Ничто так не противно Господу, как наше превозношение, которое может быть и очень тонким и выражаться даже в ревности о Господе. Из сего вытекает, что и за погубляющие народ власти тоже молиться можно, коль уж Сам Господь молился о распинавших Его. Власти – те же человеки, подлежащие суду Божьему нелицеприятному, большой с них спрос грядет, так и пожалеть их можно бы, несчастненьких…

– Ох не знаю, батюшка, до такой высоты мне, боюсь, не подняться. Чтобы еще их и жалеть…

– А вы не печальтесь о том, только помните, что Господь всем желает спастися и в разум истины прийти. Первые-то христиане умели и о Нероне, и о Диоклетиане молиться. Вот нам и поучиться у них маленько можно.

– Вы полагаете, что и о Ленине, например, можно молиться?!

– Что ж, Ленин теперь в аду мучается. Что наша ненависть может к сему прибавить или убавить? «Мне отмщение, и Аз воздам».

– Но… как же святые отцы говорят: прощайте врагов своих, боритесь с врагами отечества, побеждайте врагов Божьих?

– И никакого противоречия в сем нет, Галина Сергеевна. Бороться с врагами отечества и тем паче Божьими – наш долг. Церковь отрицает учение графа Толстого о непротивлении злу насилием. Со злом, безусловно, бороться надо. Со злом борись, а носителя зла, душу его бессмертную, созданную так же по образу и подобию, все же пожалей…

– Отец Паисий, теоретически это все так. Но вот я вам конкретный пример приведу. Во второй семье моего бывшего мужа произошла трагедия. Его маленькую, шестилетнюю дочь изнасиловал некий маньяк. Когда мой муж увидел, что делает этот маньяк с его дочерью, он его задушил. Ему дали за это шесть лет. Я не только не осуждаю моего бывшего мужа за это убийство, но считаю, что на его месте каждый сделал бы то же самое, и ни простить, ни молиться о душе этого… нечеловека я, уж простите, никак не могу!..

Опустив голову, отец Паисий долго молчал. Конечно, что тут можно сказать? Галине даже показалось, что он заснул. Она сидела, не смея его окликнуть, снисходя к его старческой немощи. Наконец он поднял на нее кроткие, бездонной глубины глаза, в которых было одно сострадание.

– Что мне вам сказать, Галина Сергеевна?.. – начал он так тихо, что Галина напрягла слух. – Только одно. Если бы мы могли себе хоть на мгновенье представить, что такое адские муки, мы бы никому не посмели этого пожелать… А если бы мы знали, что такое вечная жизнь с Богом в раю, мы, по слову батюшки Серафима, согласились бы во искупление своих грехов лучше всю жизнь провести в зловонной яме, наполненной поедающими нас червями. Так духоносные старцы вменяли в ничто временные страдания в сем мире… Но в наше апостасийное время люди перестали верить в небесное, и посему одно земное заполонило весь наш ум и все наши помыслы. Люди хотят немедленно, здесь и сейчас, получить все ответы на все вопросы, все справедливые, как им кажется, возмездия и воздаяния, все мыслимые и немыслимые блага и удовольствия мира, отвергнутые нашим Спасителем. Многие, обольщенные сатаной, обещали народам Царство Небесное на земле, и соблазняли миллионы доверчивых душ, и топили их после в крови, но народ по-прежнему доверчиво и простодушно шествует за обманщиками разных мастей, пока не придет главный обманщик и не уведет за собой последних в погибель… Вот вы говорите об изоляции от неверующих. Здесь дóлжно проявить мудрость. Православие – универсальная религия. Она открыта всем людям земли, ибо Господь хочет, чтобы спаслись все. Проповедано ли Евангелие всем язы́кам? Думаю, проповедано. Многие ли откликаются на сию проповедь? Увы… Мы призваны быть миссионерами и исповедниками, но нам запрещено неразумно метать бисер. Господь любит всех и желает спасения каждому, но никого не насилует. Так и мы во всем должны подражать Господу. Если наше слово слышат, то это потому, что Господь отверз им уши, если слово наше отвергают, то прежде нас отвергнуто было слово Самого Господа. И как Господь отошел, плача об Иерусалиме («се, оставляется вам дом ваш пуст»), так и мы можем отойти от не радеющих о своем спасении не в небрежении и раздражении сердца, но плача и сострадая о не слышащих Господа грешниках… Русская Зарубежная Церковь семьдесят лет плакала о погибающем народе русском, но вот, по милости Божией, он начинает понемногу приходить в себя и возвращаться Домой, ко Христу. Знаю, что вы хотите сказать. Грешных, но Божиих – меньшинство. Подавляющее меньшинство. И как бы нам хотелось, как бы Господу хотелось, чтобы их было много, чтобы воспряла вся Русь! Боюсь, что это мечтательность, Галина Сергеевна. Сто пятьдесят лет назад великий богоносный отец наш святитель Игнатий (Брянчанинов) писал, что отступление попущено Богом; не покусись своей слабой рукой остановить его. Отчего попущено? Оттого что человек до конца должен проявить свою свободную волю. А свободная человеческая воля удобосклоняема как к добру, так и ко злу, безбожная же воля – в основном и все более ко злу. Но Иоанн Богослов не для того приоткрыл нам завесу над концом истории, чтобы мы малодушно печалились и страшились, но для того, чтобы трезвились и бодрствовали, помня, что за недолгим торжеством антихриста явится Сам Господь Вседержитель со всею Своею славою небесной для окончательного суда над человечеством и установления вечного Своего Царствия. Тогда уврачуется всякая скорбь и отрется всякая слеза, тогда справедливость восторжествует, и увенчается венцами добродетель, и мученичество получит свою награду, тогда откроется смысл всего Домостроительства Божьего и никто уже не станет вопрошать, где был Бог, когда творилось в мире зло, невыносимое сердцу человеческому… Помните, когда Иову явился Бог, все его вопрошания, все недоумения, все острые вопросы о несправедливости страдания и зла вмиг отпали. Почему отпали? Потому что душа от реальной встречи с Богом исполнилась такого неизъяснимого, Божественного блаженства, когда зло метафизически исчезает, растапливается как снег от солнца, делается небытийственным. А до сего грозного и радостного часа нам всем дóлжно терпеть усиление зла, веруя, что не зло победит в мире, но Господь… Отчего народ русский терпит последнее иго уже около ста лет, которое, как не одно прежде, истязует душу его и сокрушает кости его? И терпит, и будет терпеть, пока не покается. А если бы искренне и всенародно покаялся, Господь в одночасье разрушил бы все цепи сатанинские, сковавшие народную душу… Вот интеллигенция наша все спрашивает (правда, может, уже теперь и перестала): что делать? А делать надо только одно: каяться и молиться. Все остальное Бог управит. Помните, как Тамерлан стоял под Москвой? И не было у нас сил противостоять тьме его войск. И вышел в поле московский князь Василий с небольшой дружиной, чтобы честно умереть за отечество. И что же? Из Владимира принесли святыню земли нашей, заступницу усердную, Матерь Христа Бога нашего, Владимирскую Богородицу, и весь народ взмолился: «Матушка, спаси Русь!..» Остальное известно… Тамерлан внезапно оставил Москву и вместо русских разгромил нашего лютого врага хана Тохтамыша, а в довершение всего – турок, продлив существование Византии еще на полстолетия… Ну а коли веры нет, покаяния нет… на нет и суда нет. Вот, матушка Галина Сергеевна, простите мою скудость…

– Все понимаю, отец Паисий, – сказала после паузы со вздохом Галина. – Но… больно уж народ жалко. Сколько на него силы сатанинской сейчас идет!.. Как ему выстоять? Он ведь одной ногой уже и так в могиле стоит…

– Уж не думаете ли вы, Галина Сергеевна, что мы с вами бóльшие жалельщики народа русского, чем Матерь Божья? Но и народ русский, как и народ иудейский в давние времена, может быть богооставлен за отступничество… Вы, Галина Сергеевна, имеете ли деточек? – ласково вдруг спросил отец Паисий.

– Да, имею… У меня уже взрослый сын, учится в духовной семинарии.

– Что ж, это большая милость Божия к вам, – засветился отец Паисий. – России очень нужны добрые пастыри. Благодарите Господа за милость.

– О, я постоянно благодарю! – с чувством воскликнула Галина. – У нас ведь, знаете, батюшка, были трудные времена с сыном. Он служил в армии, был в чеченском плену, вернулся в очень тяжелом состоянии духа вплоть до наркотиков… Но милостью Божией и молитвами деда моего, недавно прославленного мученика протоиерея Афанасия, все обернулось для нас спасительно… так что я очень, очень благодарю! – Галина перекрестилась.

– Вот как! – Лучики морщинок вновь засияли на батюшкином лице. – Ну, матушка Галина Сергеевна, выходит, вы и совсем избранники Божии, – весело проговорил отец Паисий. – Коли вспомните когда, помолитесь и обо мне, грешном рабе Божием архимандрите Паисии.

– Непременно, батюшка, каждый день поминать вас буду. И ваших молитв прошу о нас с Алексеем. Батюшка, у меня к вам просьба, – осмелилась произнести Галина. – В вашем монастыре подвизается один мой старый знакомый, отец Серафим, иконописец. Мне сказали, что он в затворе, но нельзя ли передать ему короткую записку от меня, всего три слова? – Она проговорила это внешне спокойно и со страхом ожидала теперь ответа.

– Отчего же… – Батюшкины глаза глянули пронзительно остро. – Пишите ваши три слова… вот бумага, ручка. Передадим отцу Серафиму. – И батюшка, подав ей лист бумаги, поискал глазами ручку.

– Не беспокойтесь, у меня есть, – предупредила его Галина и с бьющимся сердцем стала писать заранее заготовленную фразу. «Отец Серафим, я в монастыре, завтра уезжаю. Помолитесь и благословите. Галина».

Она протянула открытый лист отцу Паисию, словно желая оправдать его доверие, показывая отсутствие в этой записке чего-то предосудительного.

– Сегодня же мой келейник доставит вашу записку отцу Серафиму.

– Спасибо, батюшка. И за беседу, и… за вашу доброту. Я бы желала завтра исповедаться и причаститься, если благословите.

– Бог благословит вас, Галина Сергеевна. А сейчас, если не устали, Милован покажет вам наш монастырь, он тут у нас за экскурсовода, все знает.

На следующее утро, исповедавшись и причастившись, Галина еще раз зашла к отцу Паисию попрощаться.

– Ну-с, Галина Сергеевна, Ангела Хранителя вам в дорогу. Поклон нашей матушке-России. А это вам, – протянул он толстый пакет, – благословение от отца Серафима.

– Как?!. – растерялась Галина. – Разве он?.. Это мне?.. Разве это возможно?..

– Можно, можно, разворачивайте смелее, – улыбался отец Паисий.

Галина развернула упаковку.

Это была небольшого размера икона – образ Богородицы «Знамение», написанный… отцом Серафимом.

Она заплакала и приложилась к иконе.

– А записки… тут… никакой нет записки?..

– Какая же вам нужна еще записка, Галина Сергеевна, – укоризненно покачал головой отец Паисий, – когда отец Серафим благословляет вас образом Самой Царицы Небесной.

– Да, конечно… простите… Это я… так… мирская привычка… – И она снова приложила платок к глазам.

Через час Милован вез ее в аэропорт. Оба молчали. Галина, погруженная в свои думы, глядела вперед, ничего не различая.

– Знаете, – вдруг заговорил Милован, – никогда я об этом не говорю… да и не с кем. Мой сын… у нас с женой это единственный ребенок… он военный летчик. Когда началась война против Югославии, он принимал участие в этих чудовищных бомбежках… Может быть, вы знаете, что они писали на тех бомбах, сбрасываемых на Белград… «Счастливой Пасхи!», «Надеемся, что вам это понравится!», «Ты все еще хочешь быть сербом?».

Она искоса глянула на своего спутника – его лицо потемнело и стало жестким.

– Цинизм тем более потрясающий, – продолжал он, – что все эти бомбометатели абсолютно ничем не рисковали… Я все понимаю, он – американский летчик… выполнял свой долг и прочее. Фактически Сербия – чужая ему страна, он и не был-то там ни разу, но… он серб! Серб! – выкрикнул он с какой-то яростью. – Вы себе не представляете, как здесь, на Западе, чернили сербов. Их послушать, так Милошевич – это просто исчадие ада. Только что кровь младенцев не пил… Вранье и вранье, вдалбливаемое в уши обывателей двадцать четыре часа в сутки во всех СМИ… Как у вас говорят, вешанье лапши на уши, которую все, как правило, с удовольствием потребляют безо всякой попытки разобраться в сути происходящего… Я не мог простить сыну это участие в избиении своего народа… и до сих пор не могу, хотя прошло столько времени… Но когда я начинаю думать, что именно эта бомба, сброшенная моим сыном… Жена, разумеется, с ним общается… он женат, внуки… А я… я не могу его видеть… Понимаете?.. И это мой единственный сын. Серб. Убивавший сербов.

– А что говорит отец Паисий? – с сочувствием спросила Галина.

– А что он может сказать?.. «Военный человек подчиняется командованию, его воли здесь нет». Я это и сам знаю… умом. А что мне делать с сердцем, которое не хочет смириться с такой вот казуистикой?!. Отец Паисий велел ежедневно делать по десять поклонов, просить у Бога прощения и за своего сына, и за себя, чтобы помог простить…

– Ваш сын – такой же верующий, как вы?

– Нет, – отрывисто произнес Милован. – Если бы!.. Нет… Он стопроцентный американец.

– Среди американцев тоже есть… – умудренная опытом, попыталась защитить американцев Галина.

– Возможно, – не стал с ней спорить Милован. Ему не было дела до других американцев. Его мучил один-единственный вопрос: его сын – предатель и убийца сербов.

У стойки регистрации пассажиров, вылетающих в Санкт-Петербург, они с удивлением увидели возвышающуюся фигуру Гордона. Господи, он не удержался и прилетел ее проводить!

– Гордон… ну зачем вы…

– Я не мог… Я не мог не проститься с вами… Спасибо, Милован. Я надеюсь, ваша поездка… все удачно?

– Это надо спросить у Галины, – улыбнулся Милован.

– Да, спасибо. Я вам обоим очень благодарна. Очень! Но, Гордон…

– У нас еще есть время выпить кофе… – сказал Гордон, стараясь казаться бесстрастным.

Они сели за столик.

– В следующий раз, Милован, я попрошу захватить меня с собой в Джорданвилль. Это будет мне напоминать вас, – сказал Гордон, сдержанно глядя на Галину. – Порекомендуйте мне какую-нибудь книгу современного русского автора, мне очень хочется заняться переводом. Мне кажется, так я буду ближе к России. (Он хотел сказать: к вам.)

– Хорошо, Гордон. Если вы доверяете моему вкусу, я постараюсь обязательно что-нибудь вам прислать.

– Буду вам благодарен.

– Ну, кажется, мне пора. – Галина встала из-за стола. – Еще раз огромное спасибо, и… если сможете… приезжайте в Петербург, буду рада вас видеть. Милован, вы тоже.

– Я вам напишу. И вы мне – сразу, пожалуйста, как долетели. Я буду волноваться.

– Хорошо, Гордон, обязательно.

Они расцеловались. Оба стояли и провожали ее глазами до тех пор, пока она не исчезла в недрах спецслужб, проверяющих мирных граждан на причастность к новому мировому жупелу – терроризму.

Наконец она осталась одна. Либеральные студенты, Янгстоун, Нью-Йорк, взорванные террористами (или кем там на самом деле, неважно!) небоскребы, Милован, Гордон, Джорданвилль и даже батюшка Паисий – все отступило, исчезло. Остался только драгоценный образ бывшего ее возлюбленного, неведомого ныне, так и не увиденного ею воочию, таинственно скрытого от нее иконописца отца Серафима, который десять лет назад стоял перед судьбоносным своим выбором: она, Галина, или монастырь.

* * *

Она летела домой с одним ясным и всеохватывающим чувством завершившегося круга ее жизни. И это ощущение завершенности было так ново и важно, что все, что бы ни случилось еще с ней в дальнейшем, в еще оставленном ей Богом земном времени, мыслилось уже только как более или менее сжатый или растянутый во времени эпилог.