Когда же это с ней случилось? В какой момент она почувствовала, что ей не просто нравится Алексей, не просто она в него вдруг влюбилась, а что он – ее судьба, что все то новое и уже неизбежное, неотменимое, возникшее между ними, где-то раньше (не на небе ли?), готовилось, предопределялось, записывалось, а теперь вот настало время осуществиться вне всяких сомнений и напряженностей.

Она не могла спать, она ехала ночным поездом Санкт-Петербург – Москва на верхней полке купейного вагона, щеки ее горели, и губы растягивались в улыбке, и от этой нескончаемой улыбки у нее уже начинали болеть скулы, а она все улыбалась и улыбалась в ночном, спящем купе, перебирая в памяти каждый эпизод, каждую минуточку их общения с Алексеем в этот ее все перевернувший приезд.

Самое смешное, они так ничего и не сказали друг другу и даже не поцеловались, но все было и без поцелуев ясно, ясно без слов, им обоим это было абсолютно ясно. И от этой ясности становилось даже страшно и вместе – легко и радостно, так радостно, что хотелось обнять весь мир и закричать: «Люди, вы только посмотрите, как прекрасна жизнь!»

Она снова стала вспоминать, как Алексей провожал ее на перроне. Они стояли друг против друга и молчали. Она видела, как мучительно трудно ему найти слова, что то, что он чувствует, выше и полнее, громаднее любых слов, и, чувствуя то же самое, она и сама молчала. Так они простояли и промолчали все время до отхода поезда, и только когда проводница стала торопить отъезжающих войти в вагон, они судорожно обнялись, лицом она ткнулась ему в грудь, а его губы скользнули по ее волосам и щеке, и в следующую секунду она осознала себя уже стоящей в тамбуре, поезд медленно двинулся, а они по-прежнему не отрываясь смотрели друг на друга, сколько это было возможно…

На другой день после ее возвращения домой для «последнего, решительного» объяснения явился Леонид. Маняшины «безумные» планы переехать в Россию вызвали у него чуть не настоящий приступ ярости. Никогда прежде он так не горячился и не нервничал. Он называл Маняшу не просто дурой, но шизоидной, он кричал, что только идиот может сейчас не то что ехать – оставаться в России, в этой погибающей, ничейной стране, превращенной в территорию для разграбления и мировой отстойник материальных и духовных отходов, предназначенной (он не уточнял, кем) на заселение азиатскими народами. И прочее, и прочее.

– Я бы еще понял, если бы ты захотела пожить для разнообразия в столицах, но ехать, как декабристка, в эту черт знает какую дыру, к спившимся, потерявшим человеческий облик туземцам… это… это…

Маняша, не возражая, молча смотрела на своего бывшего жениха и словно видела его впервые. Респектабельный, вальяжный Леня хватался за голову, бегал по комнате и, брызжа слюной, захлебывался в ненависти и презрении к «этой» своей стране.

– Какая родина? О чем ты? Твоя родина – Париж! А моя… весь мир!

– Исключая страны-изгои? – уточнила Маняша.

– Да! Исключая страны-изгои! – произнес он с угрозой.

– Значит, делать бизнес в странах-изгоях, зарабатывать деньги, эксплуатировать местное население можно, а жить там…

– Слушай, ты случайно не вступила в КПРФ?

– Я не сказала тебе главного. Я выхожу замуж. За Алексея.

Она сама вдруг удивилась, с какой естественной и легкой уверенностью это произнесла. Хотя Алексей и не сделал ей еще предложение, но неотвратимость этого надвигающегося события была такой же реальной и непреложной, как и то, что у нее были мама и папа, бабушка и дедушка, брат и сестра. А теперь вот еще – Алексей. И она улыбнулась этой непостижимой непреложности.

Впервые в жизни Леня почувствовал, что теряет под ногами почву. Он отошел к окну и на секунду закрыл глаза. Нет, он, наверное, ослышался. Ему показалось. Этого не может быть! Он снова подскочил к девушке и, схватив ее за плечи, впился в нее глазами.

– Повтори, что ты сказала. Что ты сказала! Только что!

– Я люблю его. Отпусти меня, Леня, – тихо проговорила Маняша.

Он разжал пальцы.

– Это невозможно… Ты сама не понимаешь, что ты говоришь… Ты сошла с ума…

Он снова отошел от нее и сел на диван. Что же это? Неужели он и вправду ее так любит? Или это уязвленное самолюбие? Наплевать и забыть. Таких Маняш у него… Нет, так просто он ее не отдаст. Девчонка, дура! Что она понимает!.. Нет, ему надо разговаривать не с ней. Сегодня же он поговорит с ее родителями и официально попросит ее руки. Раз так… раз они такие дремучие аристократы… Леня ухмыльнулся. Да если бы он захотел, он купил бы себе сейчас любой титул! Только зачем этот маскарад? Но если это так важно ее родителям, он готов стать кем угодно: русским дворянином, помещиком, генералом, только… только бы заполучить эту строптивую, вожделенную, обожаемую девочку, которой он добивается – с ума сойти – уже более трех лет!

– Надежда Викторовна, – говорил вечером Маняшиной маме Леня, – вы знаете, я человек не бедный, и я люблю вашу дочь, давно… Я могу сделать ее счастливой. То, что она задумала, – это бред. Глупость. Объясните ей. Она должна вас послушать!

– Ленечка, но что же я могу… – беспомощно разводила руками Надежда Викторовна. – Моя дочь уже совершеннолетняя, весной получает диплом… Я не могу ей диктовать, за кого ей выходить замуж…

– Но вы не знаете этого человека! У него ничего нет! Он… нищий! Своим попустительством вы обрекаете вашу дочь на убогое существование в нищей России! Я вас не понимаю! Неужели вам все равно?.. Странно… Один ваш сын неизвестно что ищет и для чего пропадает в этой стране, теперь дочь! Я не понимаю!.. – повторил Леня.

– Леня… Вам лучше поговорить с Маняшей… Честное слово, ну вы же и сами это прекрасно знаете, теперь родители не властны в этих вопросах. Это время давно ушло… Кроме того, вы ошибаетесь, заявляя, что мы не знаем Алексея. Он пасынок нашего близкого родственника. Ну а то, что он, как вы говорите, беден… – Тут Надежда Викторовна не сумела сдержать снисходительной улыбки, – так что ж, мы и сами небогаты. Не в деньгах счастье, – прибавила она уже совсем легкомысленно.

Леня не стал ей объяснять разницу между небогатостью во Франции и нищетой в России. Он лихорадочно соображал, что же теперь делать. Это был тупик. Но он не привык отступать. Все кажущиеся тупики он всегда, рано или поздно, побеждал, умело обходя либо разрушая. Вот именно рано или поздно. Хорошо, если он не сумеет ее убедить, уговорить, обольстить, тогда… что? Тогда пусть выходит. Пусть попробует сладкой жизни, узнает, почем фунт лиха, что за рай с милым в шалаше! Он подождет, пока она накушается прелестей шалашной жизни и тогда… Тогда он отыграется. Он возьмет ее, несчастную, измученную, раненую, с не его ребенком, и вырвет из пропащей той жизни и, разумеется, никогда не упрекнет, слова не скажет, а будет лишь еще сильнее любить!.. Эти мысли (он и не предполагал в себе подобного романтизма!) его немного успокоили. Что ж, он ждал три года, подождет и еще. Год-два. Больше они не продержатся – он был уверен. Игра стоила свеч. В конце концов, это дело не только любви, но и принципа, и самоуважения, и престижа!

Не простившись с Маняшей, он уехал по своим делам в «эту» страну.