После отъезда Ирины с детьми в Израиль Галина взяла на себя заботу о Юрином здоровье, душевном и телесном. Писала письма, посылала необходимые лекарства, продукты, вещи. Алексей писем не писал, но каждый раз передавал через мать приветы и, Галина знала, молился о его здравии и досрочном освобождении.
В сентябре она поехала к нему на свидание. Он ей не понравился, она даже, увидев его, расстроилась. Похудел, высох, сгорбился, отрастил бороду и стал похож на старика. Встретив ее, прослезился. Это уж было совсем на него не похоже, никогда он не отличался сентиментальностью. Но потом как-то приободрился и стал говорить, что тюремный опыт многое ему дал как писателю, что здесь совершенно замечательные типы, что он узнал наконец народ и многому научился, что он встретил потрясающего русского националиста и что…
– Прости, – перебила его Галина, – а что он тут делает, твой русский националист?
– Как что?.. – не понял Юра. – Сидит. Пять лет дали, – сказал Юра, уплетая привезенную бывшей женой копченую колбасу.
– За что?
– Ты что, серьезно не понимаешь? Двести восемьдесят вторая статья. Ее называют русской. За разжигание.
– Я, конечно, понимаю, но мне интересна конкретика.
– Конкретика… – Юра потер лоб. – Ну если в двух словах…
Юрин сосед по сидению Иван Иванович Шматько, потомственный казак и спецназовец, пацаном воевавший в Афганистане, получивший инвалидность в первой Чеченской кампании, сумел после демобилизации окончить заочно юридический институт и попытался заняться у себя на родине, на Дальнем Востоке, малым бизнесом. Мужик он был не слабый, но, оказавшись под перекрестным огнем трех вымогательных структур – бандитов, чиновников и нелегальных мигрантов, – решил побороться за свое право на честный труд и достойную жизнь. Поняв, что в одиночку ему не победить ни коррумпированную власть, ни беспредельщиков-бандитов, он организовал что-то вроде русской дружины, целью которой стала взаимоподдержка и взаимовыручка русских, живущих, как правило, по принципу «моя хата с краю» и потому проигрывавших всем структурированным мафиозным группировкам и кланам. Вначале это вроде бы помогло. Но денег у некриминальных русских было значительно меньше, чем у бандитов или мигрантов, и потому в конечном итоге они все равно проиграли, ибо власти были заодно не с законом и правдой, но с евро и долларом или уж, на худой конец, с рублем. Попытка своими силами разобраться с наркоторговцами, поставившими на грань жизни и смерти и без того незначительное детское население небольшого приамурского города, стала поводом для ареста всех «главных зачинщиков», в числе которых оказался и Иван Иванович. Тогда их соратники сумели отбить у неправедной Фемиды пять человек трезвых отцов, не пожелавших мириться с гибелью подрастающего поколения. Но уже следующая акция «националистов» вызвала громы и молнии нешуточные.
В одно прекрасное утро проснувшийся и вышедший на работу город увидел огромные рекламные щиты с изображением – нет, не очередных дебильных пивных паханов и не «достойную» во всех отношениях сексуальную дамочку, но… образ святого Иоанна Кронштадтского с цитатами из его обращений к народу. Народ прочел обращения и малость ошалел. В самом деле, цитаты гласили: «Русский народ, ты забыл, что ты русский?»; «Если не будет покаяния у русских людей, конец мира близок»; «Перестали понимать русские люди, что такое Русь; она есть подножие Престола Господня! Русский человек должен понять это и благодарить Бога за то, что он русский!» И т. д., и т. п.
Терпеть такой нетолерантный «фашизм» вкупе с ксенофобией местные власти никак не могли. Что скажут соседние японцы вместе с китайцами? А если и не скажут, то подумают? И, главное, не они, а те, что подале – в Москве, да в Лондоне, да в Нью-Йорке? Что скажет «Эхо Москвы?» Это уж и совсем страшно подумать! Стали срывать плакаты. Но тут неожиданно для всех подала голос молчавшая дотоле Православная Церковь. Как так? Батюшка святой, не имеете права! Посовещавшись, повесили обратно. Народ несколько дней яростно спорил в общественном транспорте: одни были за батюшку Иоанна, другие за Сталина, а отдельные граждане – за японцев. За мигрантов не вступился никто.
Власти почесали затылки и вывесили альтернативные плакаты. Как в добрые советские времена, на плакатах дружно крепили рукопожатия белый, черный и желтый товарищи. Пиком самодеятельного творчества властей предержащих стал огромный транспарант, на котором было написано: «Единое человечество – Единый Бог!» Не хватало только «единого правительства», но, как уже существующее тайно, оно, очевидно, не требовало рекламы.
Война плакатов закончилась тем, что призадумавшийся было над словами батюшки Иоанна народ снова был сбит с толку неопровержимым демократическим и толерантным постулатом, что Бог все-таки, как ни крути, един, и чего уж тут русским особо гордиться и претендовать. И как ни старались местные батюшки в церквях втолковывать пожилым теткам с малолетними их внуками православное понятие о Едином Боге, большинство населения и в самом деле свято уверовало, что и китайцы с японцами, и турки с татарами, и русские с хохлами, не говоря уж о евреях с арабами, молятся одному богу. Только по-разному.
А через несколько дней и вообще никому не известные скинхеды осквернили нехорошими надписями как те, так и другие плакаты, и после такого кощунства их все равно пришлось убрать. Так демократия с плюрализмом в очередной раз сыграла с доверчивым простодушным народом злую шутку.
А сел в конце концов бывший спецназовец и малый бизнесмен Иван Иванович Шматько за «организацию побоища» между азербайджанцами и русскими. Несмотря на то что в «побоище» было убито трое и покалечено с десяток русских, Иван Ивановича со товарищи приговорили к разным срокам заключения, более же счастливые азербайджанцы отделались частично бегством с последующим возвращением на исконно азербайджанские приамурские земли, частично – ну совсем малым испугом.
И вот теперь два товарища по несчастью, лежа на нарах долгими зимними вечерами, вели друг с другом нескончаемые диспуты, как им обустроить Россию.
– То, что русский народ беспрецедентно унижен, это ясно, – говорил Юра. – Но для меня главный теперь вопрос, сможет ли он все еще сохранять свою универсалистскую, имперскую задачу или он должен сосредоточиться исключительно на задаче национальной, на собирании своих внутренних национальных здоровых сил, дабы окончательно не сгинуть, не раствориться в истории. То есть речь идет о том, может ли он в современных условиях все еще удерживать огромное, хоть и усеченное перестройщиками, пространство империи? Духовно удерживать.
– Это вопрос религиозный, – отвечал Иван Иванович. – Все империи созидались на основе одной великой идеи. Для России это была идея: Москва – Третий Рим. Задание Христа – идите и проповедуйте евангельскую истину – русский народ воспринял как главную задачу своей жизни и нес эту истину для малых и больших народов всей огромной, от океана до океана, ойкумены. Этой идеей он был велик и силен. Утратив эту идею вместе с утратой веры, он утратил и способность, и оправдание духовно удерживать империю. И не удержал…
– Ах Боже мой! Разве это он не удержал? – волновался Юра. – Группа властных товарищей захотела «суверенно» управлять своим клочком территории и участвовать в мировой тусовке, вот и всё!
– Есть, конечно, и аспект политический, – соглашался Иван Иванович. – Можно сказать, во всем этом безобразии виновата так называемая современная элита, которая поделилась национальными богатствами страны со всей мировой олигархией. И поделилась именно для того, чтобы легализовать украденную у народа собственность в вечное свое пользование. Войдя в состав мировой финансовой олигархии, наша «элита» никогда не допустит истинного возрождения русского духа, русской православной империи. Разве что в виде потешного, фарсового кремлевского «императора» над «суверенной россиянской демократией».
– Беда в том, – отвечал Юра, – что эти самые русские силы, и без того пока еще слабые, еле заметные в обществе, стоят зачастую на диаметрально противоположных позициях. Православные никогда не договорятся со сталинистами, или язычниками, или социал-коммунистами. И это тоже катастрофически разделяет и ослабляет…
– Лично я убежден, – говорил Иван Иванович, – что русская возрожденческая платформа может быть только одна: православие, самодержавие, народность. Только такой платформе будет помогать Бог. Все остальное от лукавого…
– В это я не верю, – унывал Юра. – Народ в массе своей равнодушен и к православию, и тем более к самодержавию. Народ хлебнул прелести потребления и, кажется, вполне удовлетворился. Не нужно ему больше ничего, кроме колбасы и турецкого побережья. Не прошло и полувека, как, в отличие от поэта Исаковского, ему и берег турецкий сгодился, и Африка стала нужна. Ибо «камни» ученики искусителя уже превратили в «хлебы» и все с удовольствием жуют.
– Но может статься, что «хлебы» вновь превратятся в «камни». Без слова-то Божия…
– Вот-вот! – подхватывал Юра. – Не только может, но и станется непременно! И гораздо раньше, чем мы думаем!..
Подобные разговоры, безусловно, скрашивали тюремную жизнь наших философствующих арестантов, как скрашивали и бодрили подобные кухонные празднословия полвека назад жизнь диссиденствующих интеллигентов, а до них – всякого рода социал-демократов, нигилистов, декабристов и всех прочих переустройщиков России.
– Вот он и сидит по двести восемьдесят второй статье, – объяснил Юра Галине. – Разжигание национальной розни и экстремизм. По этой статье сидит уже полтыщи славян. Да и вообще… по этой статье, по другой ли – сидят в подавляющем большинстве славяне.
– Сидят славяне, водку пьют славяне, вырождаются славяне, помирают славяне… – с некоторым раздражением произнесла Галина. – Что же это за этнос такой… слабосильный?
– Да… – Юра потер лоб. – Все по программе. Как задумано. Удивительно!.. Мне иногда кажется, что ни один народ мира так духовно не пострадал, как русский, и именно серединный, коренной великоросс… И, заметь, как все боятся нашего объединения!.. Любой народ, самый крошечный, может создавать свои национальные центры, диаспоры, конгрессы, отстаивать свои права… и ничего, все только приветствуют. Но как только речь заходит о русских, тут у всех наступает какой-то ступор… Бисмарк когда-то писал, что русская нация непобедима, поскольку сильна своим климатом, своими пространствами и ограниченностью потребностей… И тем не менее мы побеждены. Почти, – уточнил Юра.
– Бисмарк не договорил или не понимал главного. Мы были непобедимы до тех пор, пока весь народ находился в теле Единой Святой Соборной и Апостольской Церкви. Народ был непобедим, пока жил единством живой веры. Возьми тех же коммунистов, тех же мусульман… я не хочу ставить всех на одну доску, я только говорю о том, что, пока есть вера, люди побеждают. Особенно если речь идет об истинной вере. Все остальное – по Бисмарку – прилагается. Кроме того, Бисмарк писал о традиционной войне, а та война, что идет сейчас…
– Знаешь, к этому Иван Ивановичу жена приезжала… Аж с самого Дальнего Востока баба перла… Такая, знаешь, кустодиевских живописаний…
– И что? Ты влюбился?
– Да нет… Просто… Есть еще «женщины в русских селеньях»… Ты не представляешь, как мне хочется иногда еще что-нибудь совершить для России!.. Мне кажется, я бы даже пошел на смерть…
Галина бросила на него быстрый взгляд. О Господи, с двумя инфарктами на баррикады!.. Но она не стала гасить его пыл. Только сказала:
– Но ты же писатель. Твое дело писать…
– Это все не то… какой я писатель?.. Ерунда… Ты что-нибудь знаешь об Ирине? – поменял он тему.
– Нет. А ты?
– Одно письмо я получил. Давно. Пишет, что устроились хорошо, всем довольна. Живут в окрестностях Иерусалима. Девочки чувствуют себя прекрасно, Лиза пошла в школу. Учат иврит… Так что будут мои девочки иудейки…
– Ну, это еще неизвестно…
– Все известно. Их государство, в отличие от нашего, не стесняется быть религиозным. Хочешь получать субсидии – изволь соответствовать. И это правильно. Кроме того, Ирина никогда не была особо верующей, в принципе, ей все равно… Удивительная у меня судьба. Один сын – то ли француз, то ли англичанин, то ли католик, то ли протестант, а скорее всего, никто. Дочери – иудейки… А? Что скажешь?
– Что я могу сказать? Это жизнь… – вздохнула Галина. – Зато неродной сын – будущий священник.
Юра ничего не ответил. Он сидел, опустив голову.
– Ты плохо себя чувствуешь?
– Я бы исповедался сейчас. Никогда у меня не было такого желания, а вот сейчас…
– Что же, у вас тут не бывает священника?
– Представь себе. Не дошла до нас такая благодать.
– Хочешь, я поговорю с начальством?..
– И что? Специально для Юрия Мельникова-Шабельского выпишут из Вологды батюшку?.. Ладно, расскажи, как вы.
– Ну что мы… в общем, нормально. Сын учится, я работаю…
– А личная жизнь? – вдруг поинтересовался Юра.
Галина рассмеялась.
– Что-что? Какая личная жизнь? Что ты имеешь в виду?
– Ну, как теперь принято говорить, может, у вас друг какой появился?
– Дру-уг? – сделала круглые глаза Галина. – Хм!.. Друг!.. Дай подумать… Нет, милый, в том смысле, в каком говорят, друга у меня нет. Впрочем… Хочешь, расскажу анекдот. Пишет мне из Америки один «друг-товарищ» вот уже полгода…
– Это который, тот?..
– Какой тот?.. А! Ты имеешь в виду… Не-ет! Тот давно пропал! Я ничего о нем не знаю… с тех самых пор. Это другой. Профессор из Янгстоунского университета…
– Какого?
– Ну город у них такой Янгстоун, вроде нашего… даже не знаю, с чем сравнить, чтобы нашу провинцию не обидеть. Ну не суть. Короче говоря, он славист и прочее. Где уж он откопал мой адрес, не знаю. А только каждый день строчит мне письма по электронной почте, и я, естественно, отвечаю. В России никогда не был, но мечтает и по-русски пишет прекрасно. И все вопросы задает про Чехова и Есенина. Это его тема, как ты понимаешь. Умучил меня уже. Тем более что у меня тема совсем другая. Но приходится общаться. И, представь, иногда я ловлю себя на чувстве, что редкий день, когда от него нет письма, мне уже чего-то вроде не хватает.
– Вот видишь. Я угадал. Кончится тем, что и ты меня покинешь.
– О Боже! Куда же я денусь?
– Кончится тем, что ты укатишь в Америку к своему профессору, – повторил Юра.
– Ну… – усмехнулась Галина, – раз уж я не уехала тогда, когда меня звали, то теперь и подавно… Профессор, естественно, женат и у него с профессоршей трое детей и даже внуки.
– Разведется. Неважно, – упрямо твердил Юра, как будто ему доставляло удовольствие сватать бывшую жену за женатого американца.
Переписка Галины с Гордоном и в самом деле приобретала все более задушевный характер. Платоническое общение, безопасное в силу своей виртуальности, способствовало их душевному сближению. Как правило, он писал ей по-русски, обращаясь, как это принято в России: «Уважаемая Галина Сергеевна», а иногда по-английски, и тогда просто: «Dear Galina». Она отвечала ему соответствующим образом. Разумеется, они беседовали не только о литературе, но обо всем на свете: от политики до личной жизни в допустимых приличиями границах. Он посылал ей во множестве свои семейные фотографии, рассказывал о жене и о каждом из троих детей, а потом и о супругах своих детей и их детях. Он посылал фотографии их дома, города, мест, куда они ездили отдыхать, университета, где он работал, и просто все, что ему нравилось. Она привыкла к этому ежедневному общению и, придя домой, поужинав и поговорив с сыном, открывала перед сном Интернет и с улыбкой прочитывала очередное лирическое послание Гордона. Иногда, когда они оба сидели в одно и то же время в Интернете, писали не просто письма, а, случалось, подолгу «разговаривали», обмениваясь репликами. Она ни о чем, разумеется, не мечтала, для мечтательности не было никаких оснований, но когда однажды он – по рассеянности или умыслу написал только одно слово «Dear…» без имени, она вдруг почувствовала в этом слове не просто принятую на Западе форму обращения, а всю русскую наполненность его прямым смыслом. К ней обращались: «дорогая»! И в этом (вольном или невольном) интимном обращении к ней ей вдруг почудилась такая, уже давно забытая ею, мужская нежность и бережность, такая мужская защита и покровительство, что сердце ее моментально растаяло и живо отозвалось на эту скорее всего случайную, непреднамеренную, виртуальную ласку… О, она прекрасно понимала, что фантазирует, что никакой лирики на самом деле и в помыслах нет у симпатичного американского профессора с тремя детьми и пятью внуками, и все же она невольно (просто так, для себя!) погружалась в некую сладостную эйфорию и, лежа в кровати, словно покачивалась на волне давно забытых любовных чувств. Как давно никто ей не говорил: «дорогая»! И как это радостно – быть для кого-то дорогой! И как же она столько лет прожила, ни от кого не слыша подобных слов!..
Разумеется, она не стала рассказывать Юре о своих глупых переживаниях, но все же ей было приятно отметить его безосновательную, к сожалению, ревность. Бедный Юра! У него не было теперь даже виртуальной любви. О чем он все говорит? Она прислушалась…
– …И вот представь себе, они начинают терроризировать весь городок. Драки, насилие, оскорбления, наркотики. Милиция и власти, естественно, куплены, всем плевать. Русским плевать на русских! Разобщенность и взаимопредательство – вообще наша национальная беда, вспомни времена княжеских усобиц! И когда возмутившиеся русские мужики решили положить этому беспределу конец, их же и обвинили в пресловутом разжигании и двадцать пять человек отдали под суд! Как тебе это нравится?
Галина молчала. Ей это тоже не нравилось, и она сказала:
– Ты побереги себя. Тебе вредно волноваться. Слышишь?
– А, все равно! – Юра махнул рукой. – Работа у меня теперь не бей лежачего. Койка у окна. Мысли кой-какие копошатся. Вот выйду на свободу… Мне же еще… только пятьдесят девять лет стукнет. С другой стороны, столько у нас не живут. Мужики. А если выпустят досрочно… А ты помнишь, когда мы с тобой поженились, пришли из загса и ты сказала: «Юрочка, ты же понимаешь, это же теперь на всю оставшуюся жизнь!..» – И он заплакал.