Брата и сестру Алексей встречал на Московском вокзале с цветами (цветы, естественно, для девушки). Но из поезда Маняша вышла одна.

При встрече они поцеловались. Вернее, его поцеловала Маняша. И долго потом он ощущал это легчайшее прикосновение нежной девичьей кожи и все ощупывал свою щеку, словно на ней должен был запечатлеться след от ее дружеского поцелуя.

– А где Федор? – спросил Алексей, подхватывая ее вещи.

– Он не приедет. Он, кажется, влюбился в актрису и теперь… недоступен для окружающих, – улыбнулась Маняша. – А у вас все по-прежнему, я смотрю, дожди…

– Это так серьезно?.. У Федора?

– Я не знаю. Вообще-то она замужем, – вздохнула девушка. – Мама очень переживает, но… что тут поделаешь?

Дождь стал накрапывать сильнее, и она раскрыла зонтик.

«Действительно, – подумал Алексей, – что тут поделаешь». И вдруг осмелился спросить:

– А Леня приедет?

– Леня?.. – Она пожала плечами. – Не думаю. Он, как всегда, чем-то там занят. Хотя мне никогда в жизни не понять, чем это он там занимается. Какой-то у него вечный би-и-и-знес. Перпетуум мобиле! – И она снова лукаво улыбнулась.

– Значит, придется тебе скучать со мной, – решительно сказал Алексей, внутренне радуясь, что они будут эту неделю совсем одни.

– Почему скучать?

– Потому что я не умею развлекать девушек. И вообще предпочитаю молчать.

– Я тоже! – весело воскликнула Маняша. – Значит, мы с тобой два сапога пара.

Это неподдельно искреннее восклицание его немного подбодрило.

Они спустились в метро и через остановку вышли на Чернышевской. Несмотря на моросящий дождичек, решили пойти пешком через Таврический сад домой, где Галина уже приготовила для них праздничный обед.

Она не знала, говорить девушке о Юрином несчастье или нет, все же он был их родственник. Но Маняша сама спросила:

– Дедушка с бабушкой беспокоятся, отчего от Юрия Петровича нет никаких известий. Он здоров?

Смягчая по возможности краски, Галине пришлось сказать правду.

Маняша слушала рассказ, и лицо ее становилось все более страдальческим. Наконец она спросила, чем они могут Юрию Петровичу помочь. Галина сказала, что помочь Юре можно только морально, но она не уверена, будет ли ему приятно, что о его положении знают французские родственники.

– Да, конечно. Но ведь он ни в чем не виноват!.. Я попрошу дедушку прислать ему денег, он наверняка нуждается в лекарствах и хорошем питании.

Но Галина, поблагодарив, сказала, что все необходимые лекарства Юрию Петровичу она посылает, а также разрешенные продуктовые посылки, так что об этом можно не беспокоиться.

Вечером, когда кончился дождь и внезапно прояснилось небо, Маняша с Алексеем отправились гулять по набережной, дошли до Петропавловского собора и вышли на песчаный берег Невы, где раньше так любили загорать ленинградцы.

– Знаешь, я прежде думала, что самый красивый на свете город – Париж. Но теперь… кажется, я начинаю любить больше Петербург.

Алексей промолчал. Что он может сказать? Он не был в Париже да и вообще за границей.

– Между прочим, дедушка мне рассказывал, что один из Шабельских, не помню точно, кто, был комендантом Петропавловской крепости.

Алексей снова промолчал.

– А ты что-нибудь знаешь о своих предках?

– Да. Мой прадед со стороны отца воевал вместе с Колчаком. А прадед со стороны матери – новомученик протоиерей Афанасий. Он недавно прославлен…

Маняша смотрела на него круглыми глазами.

– Он святой, да?

– Святой, – подтвердил Алексей. – Мы с мамой ездили в село, где он служил, пока его не арестовали. Это не очень далеко, на озере Ильмень.

– Как бы мне хотелось побывать когда-нибудь в настоящей русской деревне!.. – воскликнула девушка.

– Тебе захотелось экзотики?

– Вовсе нет. Я думаю, это зов крови или генов… Ты говоришь, это недалеко?

– Три с половиной часа до Новгорода и там еще на другом автобусе час. Если ты хочешь…

– Да! Очень хочу! Очень-очень! – И она умоляюще сложила руки на груди. – Мы ведь там сможем где-нибудь переночевать?

– У нас там друзья. – И Алексей коротко рассказал Маняше всю историю с отцом Николаем.

На следующее утро, побросав кое-что в свои тощие рюкзачки, они отправились на автовокзал.

Матушка Лидия приняла гостей радушно. И хотя Маняша была отрекомендована родственницей, вряд ли отношение молодого человека к юной очаровательной «родственнице» могло кого-нибудь обмануть.

Маняша вовсе не старалась быть очаровательной, напротив, более естественные, скромные манеры трудно было и представить, но в самой этой простоте было столько женственной прелести, так милы и трогательны были проявления любых ее чувств, так обезоруживающе нежна улыбка, так кроток и наивен взгляд, так чиста и правдива просвечивающая в ясном, открытом взгляде душа, что каждый, кто смотрел на эту девушку, не мог ею не любоваться. Даже если речь шла о соперничестве.

Ах, да и какая же Нюша ей соперница! Рыженькая, с плоским личиком и кривоватыми зубками, большими рабочими руками, и только звонкий, чистый, колокольчатый ее голосок мог несколько примирить с ее некрасивостью. Ангельский голос да ангельская душа. Ах, как этого мало для пленения мужского сердца! И она в свои без малого восемнадцать лет слишком хорошо это понимала, и сердце ее разрывалось от похороненных раз и навсегда надежд.

Ночью, когда распределенные по комнатам гости заснули, матушка Лидия поднялась наверх, на чердак, в крошечную светелку, где в теплые, летние ночи спала Нюша. Девушка беззвучно и горько мочила слезами подушку. Матушка села на постель возле дочери, вздохнула, молча стала гладить по голове, по рыженьким редким волосикам. От материнской ласки жалость к себе поднялась волной, и Нюша громко возрыдала. «Бедная ты моя, бедная, – рыдало вместе с ней сердце вдовой попадьи, – какая ж ты у меня бедная, кто-то тебя, бедную мою такую, полюбит, разве что пьяница непутевый, а за такого и мучиться-выходить к чему».

– Не плачь, моя детонька, – заговорила вслух матушка. – Ты у меня лучше всех, хозяюшка ты моя ненаглядная, да ты моя золотая девочка, а голосок у тебя – чистое серебро, найдется тебе суженый, не плачь. Да и что в нем, долговязом, хорошего? Так, одно что городской. А городского нам не надо, что они умеют, городские-то? У них у всех и руки не оттуда растут. Нет, моя ты любушка, нам нужен хозяин, умелец, чтоб на все руки, вот как брат твой, Шурка. И не бери ты в голову этого… семинариста с его иностранной барышней. Она и жить тут не захочет. Вон она у меня давеча, как спать ложиться, спросила: а где у вас тут, матушка, душ?.. – Не удержавшись, матушка рассмеялась такой наивности иностранки. – Станет она свои Парижы на нашу чухонь менять! Так, поиграется маленько, да обратно. Каждой рыбке да своя речка.

– Зачем здесь? – захлебывалась в слезах Нюша. – Они в Петербурге станут жить, а там и душ, и всё…

– Ну, пускай в Петербурге, – соглашалась матушка, – нам-то что?.. Петербург-то этот… Никаким душем меня в этот Петербург не заманишь. У нас-то тут рай! Соловьи поют, черника-брусника растет, грибов полон лес, озеро что море, конца-края не видать, жить да радоваться на такую красоту! Хоть с мужем, хоть без мужа, кому какую Господь судьбу приготовил. А уж и мужья-то нынче такие, что лучше бы и без них…

Нюша снова принялась рыдать.

– А мы с тобой помолимся, – на другой лад запела попадья. – Чтоб Бог послал. Он сирот слышит. Слышишь меня, девонька? Помолимся… да такого нам удальца Господь подаст, что там твой Алешка-поварешка!.. – Так уговаривала-убаюкивала попадья свою приемную дочь, пока вместе они, обнявшись и перемешав слезы, не заснули на одной узкой постели.

На следующее утро Алексей и Маняша, позавтракав козьим молоком с хлебом, отправились на озеро. Ни Шурки, ни Нюши за завтраком не было, да и кто ж это в деревне завтракает чуть не в одиннадцать утра? Эдакое только нехозяйственные дачные люди могут себе позволить.

Вода в августе после Ильина дня уже холодная. Но Алексею весело было похвалиться своей удалью, и, скинув футболку и джинсы, он бесстрашно полез долговязой своей фигурой в озеро, когда-то – Словенское море. Ступал медленно, с осторожностью, малыми порциями допуская холод до своего разогретого солнцем тела, не желавшего расставаться с накопленным впрок теплом, потом, набрав воздуха, решительно разогнался и, подымая столбом брызги, бросился в ходившие ходуном волны. Поплыл.

Глядя на него, и Маняша сняла с себя, аккуратно сложив на песок, одежду, осталась в крошечных бикини и лифчике. Подошла к кромке воды, попробовала ногой прохладу.

– Плыви сюда! – звал Алексей. – Не холодно!

И Маняша, закрутив на макушке волосы, храбро нырнула. Поплыла ему навстречу.

Потом долго лежали животами на теплом песке, повернув головы и испытующе серьезно поглядывая друг на друга сине-серыми глазами, отдыхали и грелись на предосеннем солнышке. Одевшись, еще долго бродили вдоль берега, дыша, как сказал Алексей, Русью.

Возвращаясь домой, Маняша вдруг остановилась и, приблизив к нему лицо, сказала:

– Если ты не будешь смеяться, я скажу тебе одну вещь.

– Зачем мне смеяться? – насторожился Алексей. – Конечно, не буду.

– Я бы хотела… остаться здесь жить. Вот. – Проговорив это, она доверчиво ему улыбнулась. – Правда.

О, как его бросило в жар от ее слов! Ведь и он, и он думал о том же! О том, что после принятия сана он хотел бы приехать сюда служить в этом храме, в котором когда-то служил его прославленный теперь прадед! И он обескураженно спросил как уже о деле с ее стороны решенном, но еще не смея ни о чем мечтать:

– А как же твоя свадьба с Леней?..

– Свадьба?.. Но… я не обещала ему выйти замуж… Во всяком случае, у нас еще ничего не было сказано… определенно. Я с ним поговорю. – И она решительно тряхнула кудрями.

И что же? После такого аванса разве не следовало бы ему ее поцеловать? Возможно, она этого и ждала. Но он словно окаменел. Ему казалось неблагородным вот так, открыто, сразу после ее слов выказывать свою сумасшедшую, рвущуюся из груди радость.

– А ты умеешь ходить колесом? – спросил он, уже не в силах удерживать буйство своего ликования, и, не дожидаясь ответа, стал колесить – раз, другой, третий… десятый, пока не упал в изнеможении на песок, и, лежа на спине, вбирая в себя сине-голубые потоки неба, блаженно мысленно повторял: «Спасибо Тебе, Господи! Спасибо тебе, батюшка Феодорит!» И вспоминал батюшкины слова: «Бог укажет тебе невесту». И таял от благодарности и умиления. Вот и указал! Вот и невеста! Неужели… невеста?!

Он вскочил и подбежал к улыбающейся Маняше, заглянул ей в глаза. И молча прочитал в них ответ: «Да, невеста», – ответил ему ее сияющий любовью взгляд.

Домой они пришли перед самым автобусом. Быстренько перекусили и собрали рюкзачки. Ах, хорошо бы теперь к отцу Феодориту, показать свою невесту! Но Шурка уехал по делам, а одним не добраться, ну да ладно, в следующий раз!

Прощаться с гостями Нюша не вышла – матушка сказала: у нее жар. Ну что ж, Алексей ее понимал, у него у самого тоже не только жар, но – пожар.