У Юры родилась третья дочь. Ксения. Материально им жилось трудно, но Ирина оказалась сильной женщиной и хорошей хозяйкой, все у нее шло впрок. Она умела экономить, ничего не выбрасывала, все детские вещи переходили от одной девочки к другой, сама она довольствовалась немногим, лишь бы Юра был ухожен, все семейство накормлено и обласкано. Помогала и смирившаяся со счастьем дочери теща. Постепенно стала забываться далекая Наталья с неведомым ее мужем и растущим без его участия сыном. Его французский проект потихоньку продвигался, и это было почти единственным средством их существования. С Галиной они практически не общались; он знал, что у них с Алексеем все более-менее в порядке – и слава Богу.

В этом году они остались без дачи. Правда, у тещи была хибарка в Новгородской области, где-то на Ильмене, купленная ею по случаю за бесценок, которую она и предлагала зятю в безвозмездное пользование. Но они отказались, не рискуя забираться с новорожденной в такую глушь.

В одно из летних воскресений после завтрака он вышел с двумя старшими девочками на прогулку. В этот день он обещал повезти их в зоопарк, но неожиданно оказался днем занят – приехал какой-то человек из Франции с письмом от брата, в результате они никуда не поехали, довольствуясь детской площадкой возле дома.

В сентябре Лиза, шести с половиной лет, должна была пойти в первый класс, Варе исполнилось четыре. Обе девочки, очень красивые, с большими карими глазами, походили на мать, от Юры разве что русая масть да чуть вздернутые носики.

На площадке было много детей и собак. Мамаши и бабушки сидели на скамейках, судачили и глазели на своих чад, время от времени лениво подымаясь и унимая чей-нибудь рев, покрикивая: «Я кому сказала!..», «Сейчас домой пойдешь!..», «Отдай Вове машинку!..»

Юра развернул газету. Пробежал глазами заголовки и отложил в сторону. С улыбкой стал смотреть на своих девочек. Варя с новым красным в горошек ведерком и совочком сразу же забралась в песочницу лепить куличики – странно, что им всем так нравятся эти куличи. Один карапуз, восхищенный ее красным ведерком, протянул к нему свои ручки и потащил ведерко к себе. Варя растерянно оглянулась на отца, а тот ободряюще улыбался: ну что же ты смущаешься, дай маленькому поиграть… Воспользовавшись заминкой, малыш прихватил ведерко и стал быстро-быстро наполнять его песком, а Варя подбежала к отцу и, уткнувшись ему в колени, горько заплакала. Утешения не помогли, пришлось идти к песочнице разбираться, где мама «обидчика» уже уговаривала отдать девочке ее ведерко, обещая купить завтра ну точно такое же. Когда справедливость была восстановлена и ведерко возвращено законной владелице, пришел черед рыдать малышу, не желавшему принимать такую справедливость, пока мама, кой-как его успокоив, не увела погладить собачку.

Зато Лиза носилась со своими сверстницами по всему двору, он едва успевал проследить за ней глазами, как она уже оказывалась в другом месте: то она висела вниз головой на турнике, то скрывалась в кустах, играя в прятки, то взлетала вверх на качелях…

– Лиза, – остановил он свою разгоряченную, раскрасневшуюся дочь, – ты побудешь здесь во дворе, а я через пять минут приду, хорошо?

Лиза кивнула:

– А ты куда?

– Я только Варю домой отведу, у нее живот заболел, и обратно.

– Ладно.

– Будь умницей, жди меня. – Он поцеловал старшую дочь и повел за ручку домой вдруг раскапризничавшуюся Варю.

Дома жена сообщила, что только что звонил некий Жан и в два часа он ждет его в гостинице «Москва», в холле.

– Представляешь? Я думала, забыла, а все поняла, – с гордостью сообщила Ирина. – Очень мило поговорили. Ты с ним вообще-то знаком?

– Нет, конечно. Без понятия…

Он взглянул на часы – половина первого: успеет. Юра спустился за Лизой.

Во дворе все так же носилась детвора, все те же (или уже другие) бабушки с мамашами сидели на скамейках и блюли своих чад, чада все так же возились в песочнице и сосредоточенно пекли куличи… Он поискал глазами Лизу. Ее не было ни на качелях, ни на горке, ни на турнике… А вот и та девочка, с которой они вместе бегали по двору… сейчас он у нее спросит.

– Тебя как зовут?.. Настя?.. Настенька, а где девочка, с которой ты играла… Лиза?

– Лиза?.. – девочка наморщила лобик. – Она ушла.

– Как ушла? – удивился Юра. – Куда? Домой?

Девочка пожала плечами.

– Я не знаю.

– С кем она ушла? Одна?

– Я не знаю… С дяденькой…

– С каким дяденькой? – забеспокоился Юра.

– Я не знаю… – сказала девочка и побежала.

– Постой!.. – Юра схватил ее за руку. – Погоди, Настенька, не бойся, я Лизин папа, куда они пошли? Ты видела? Сердце у него уже скакало в груди сумасшедшим галопом, готовое вырваться из грудной клетки и разбиться вдребезги. Ему хотелось кричать, но голоса не стало, он внезапно осип. Как безумный, он кружился на одном месте, вертя головой во все стороны, пытаясь определить направление, куда могли увести его дочь. «Может быть, это их знакомый… Увидел ее на улице и решил… Что решил?.. Отвести ее домой…» – проносились в голове обрывки спасительных мыслей.

– Куда они ушли? – снова вцепился Юра в подружку Лизы. Та неопределенно махнула рукой и плачущим голосом сказала: – Не знаю, я к маме!.. – Со скамейки уже поднималась молодая женщина, обеспокоенная приставанием чужого мужчины к ее ребенку.

– Вы не видели девочку… такую симпатичную… в голубом платье?.. – задыхаясь, произнес Юра.

– Здесь все симпатичные… – недоверчиво поглядев на Юру, сказала Настина мама. – А вы кто?

Ничего не ответив, он резко повернулся и рысцой побежал вдоль зеленого, с десятилетними березками и тополями, двора, оббежал длинный двенадцатиэтажный дом, блуждая взглядом по закрытым на кодовые замки подъездам… «Они не могли далеко уйти… Сколько он отсутствовал? Пять, десять минут? Пятнадцать?.. Куда можно уйти за пятнадцать минут?.. Да куда угодно!.. Если сесть в машину…» Ему сделалось дурно. Он прислонился к стене и постоял так несколько секунд, пытаясь мысленно утихомирить разбушевавшееся сердце. В отяжелевшей голове вихревым потоком неслись бесполезные помыслы. Куда бежать? В милицию?.. Они ничем не помогут… Домой? К жене?.. Смертельно пугать кормящую Ирину? Нет, нет… Еще ничего неизвестно… еще ничего не произошло… А если уже произошло… все?.. От этой мысли он резко дернулся, сердце заныло, как от нестерпимой зубной боли. Господи, да что же это за ужас? Помоги, Господи!..

Как раненый зверь, с трудом он отлепился от стены и, шатаясь, добрел несколько шагов до подъезда с черной запасной лестницей, по которой народ ходил, если что-то случалось с электричеством или лифтом. Входная дверь была чуть приоткрыта или ему так показалось. Он толкнул легко поддавшуюся его малому усилию дверь и зачем-то стал подниматься по отвратительно загаженной лестнице наверх. Стены были разукрашены похабными надписями, пахло мочой, кучки испражнений разной степени свежести то тут, то там украшали ступени; следовало осторожно передвигаться, чтобы не наступить на что не следовало, и он шел, как минер по вражескому полю, боясь ошибиться шагом.

Он не считал этажи, просто шел и шел, ни о чем не думая и не преследуя никакой цели. В низкопотолочном доме он легко дошел до примерно десятого этажа, он уже давно перестал чувствовать боль в сердце, вместо сердца он ощущал какую-то непривычную пустоту, огромный провал в том месте, где оно должно было находиться и болеть.

Внезапно ему почудились какие-то непонятные, едва уловимые звуки или движения. Он замер. Прислушался. Нет, показалось… Он пошел дальше, напрягая слух и стараясь не дышать. И ему снова померещилось чье-то… Дыхание? Шевеление? Стон?.. Или это у него в ушах?.. Да, в правом ухе у него уже давно звенит, и врач сказала, что теперь это скорее всего навсегда. Что-то с сосудами. Что ж, ему уже пятьдесят два, пора. А Ирине… Боже мой! Ей еще только двадцать семь лет! О чем он думает? Старик, старик! Нарожал детей!.. Вот сейчас остановится сердце – и кто его здесь найдет?..

Он вступил на последний пролет лестницы… сделал несколько шагов и…

Никогда потом он не мог объяснить ни себе, ни следователю, как сумел совершить то, что последовало потом. Как будто это не он, да нет, это и был не он, он бы не сумел, у него бы не получилось, не хватило бы духа, кто-то другой, более сильный, могучий и яростный, в два мощных львиных прыжка очутился наверху лестничной площадки и мгновенно подмял под себя сопевшего над жертвой низкорослого мужчину. Тот не сумел воспользоваться ножом, Юрины пальцы стальными клещами впились ему в горло, и когда все уже было кончено и мужчина затих, он продолжал все давить и давить и все никак не мог расцепить свои пальцы.

Юра не помнил, как он вызвал милицию. Разве он?.. Как он оказался с Лизой в квартире. Он не помнил реакцию Ирины. Он ничего не помнил.

Одна «скорая» увезла Лизу в реанимацию, другая – Юру с инфарктом во Вторую городскую больницу, третья забрала тело педофила в морг.

Для Ирины началось хождение по мукам.

Галина узнала о Юрином несчастье из газет – дело получило огласку в СМИ. Правда, на другой день об этом происшествии уже забыли. Подобных происшествий в современной России было такое количество, что внимания и общественности, и обывателей хватало ровно настолько, чтобы сказать домашним за ужином: какой кошмар! И через пару минут привычно ужасаться уже другому кошмару, через следующую минуту забывая и его.

Великая вещь привычка. Сердце уже не реагирует. Душа спит. А потихоньку наркотик кошмара делает свое дело, и уже полно любителей, готовых интереса ради пощекотать свои нервы невзаправдашними ужасами, а кое-кто готовится и к взаправдашним.

Две жены, бывшая и настоящая, встретились в больничной палате. Ирина страшно похудела (что ей, между прочим, очень шло) и держалась достойно. Галина предложила помощь: и по уходу за больным, и деньгами (все то же Татьянино наследство). Ирина от денег отказалась, но обе они понимали, что деньги будут нужны, и очень большие. Не только на реабилитацию девочки и лечение Юры, но и адвокатам, юристам, следователям, судьям – всем, кто так или иначе будет заниматься Юриным делом. А никаких денежных накоплений в семействе не было и в помине: сводили концы с концами – и хорошо.

Уголовное дело было возбуждено сразу, но показания Юра начал давать только по разрешению врачей, когда угроза жизни уже миновала и он смог отвечать на вопросы следователя. Он, естественно, ничего не скрывал, причина убийства была ясна, однако факт насилия требовал доказательств, то есть медицинского освидетельствования и опросов самой жертвы. Против последнего категорически возражала мать Лизы, требуя оградить свою малолетнюю дочь от каких бы то ни было травмирующих процедур. На что следовательница (женщина) жестко заявила, это, мол, надо еще доказать, кто насиловал девочку, сплошь и рядом это делают сами отцы, а потом сваливают на постороннего дядю!

От такого нравственного изуверства Ирина буквально остолбенела. Придя в себя, она сказала, что подаст на саму следовательницу в суд за моральное издевательство, на что та только усмехнулась и посоветовала не размахивать флагом, а лучше следить за детьми, а то нарожают, а дети потом без надзора болтаются, – употребила она официально сленговую словесную конструкцию. (Время от времени власти вспоминали о безнадзорных детях, стесняясь, очевидно, говорить о наводнивших при «демократических реформах» страну беспризорниках.) Беспризорничество как социальное явление колет власти глаза, ну так, немножко… не их же дети на улице. И к тому ж надо сделать цивилизованный вид – проявить озабоченность. (Проявление озабоченности по разным поводам и вообще стало у нас главным деянием власти. Люди видят, что власть озабочена, и верят, что вслед за озабоченностью последует забота, и голосуют.) А в безнадзорности кто виноват? Родители! Зачем водку пьют, за детками не следят? Опять же педофилия. Во всех странах – жесткость и неотвратимость наказания. У нас – гуляй, рванина! Даже если уж – деваться некуда, припрут к стенке, наконец, посадят на короткое время, так досрочно и выпустят – иди, дядя, делай свое безнаказное удовольствие, даром, что деток у нас и так в большинстве – одно чадо на семейство. Ужесточать наказание за калечение и убийство детей? Зачем? Наши демократы как дважды два докажут, что ужесточение наказания приводит исключительно к увеличению преступлений, а посему надо наказывать рублем… кого? Вот глупые люди! Опять же вас, нерадивых родителей! Такая вот истинно демократическая логика у истребителей детства и самих детей в России.

Юру судили закрытым судом. Еще на стадии рассмотрения дела Ирине делались разные намеки и предложения, и по этим намекам выходило, что можно если и не закрыть дело, то наказание получить по нему минимальное, даже и условное, если, допустим, доказать невменяемость подсудимого на момент совершения убийства. «Но вы же понимаете… это требует…» Ирина понимала. Но откуда же она могла взять требуемое?.. Да, первая Юрина жена предлагала деньги, и Юра разрешил ей взять у Галины в долг, но исключительно на ее жизнь с детьми, если они останутся без него одни. От дачи взяток для облегчения своей участи он отказался категорически. «Запрещаю даже думать давать им деньги!» Это было сказано таким тоном, что она не посмела больше об этом заговаривать и покорно стала ожидать решения их участи.

Юру защищала бесплатный адвокат. Дежурным голосом она сообщила судьям о беспрецедентном росте преступности вообще и в сексуальной сфере в частности (особенно это касалось педофилии). О несовершенстве российских законов и о том, что Юрино преступление требует снисхождения, поскольку перед нами-де не закоренелый злодей, а честный человек и даже известный писатель, волею случая оказавшийся сам не только преступником, но и жертвой. Что на его месте, положа руку на сердце, любой мужчина поступил бы точно так же, а если бы не поступил, то это вообще-то уже был бы и не мужчина… Почувствовав в последнем своем абзаце некий перебор, адвокат замолчала и попросила судью еще раз принять во внимание все обстоятельства, что речь идет о защите ребенка и отцовских чувствах и, в общем, проявить взвешенность и милосердие.

Прокурор, напротив, требовал судить Юру без всякого снисхождения, отцовские чувства, мол, чувствами, но если все начнут чинить самосуд, наступят всеобщий хаос и беспредел. А что Юра писатель, так это, наоборот, отягчающее вину обстоятельство, поскольку с человека образованного иной спрос, чем с простого; образованный человек должен показывать пример законопослушного гражданина, а не поддаваться эмоциям, и если все начнут друг друга душить… Тут прокурор пошел по второму кругу раскручивать про беспредел и закончил грозным требованием осудить Юру «по всей строгости закона», чем поверг бедную Ирину в дрожь и трепет. Она действительно надеялась, что, несмотря на отсутствие взяток, все как-нибудь обойдется и Юру выпустят из зала суда на свободу.

Юре предоставили последнее слово. Неоплаченный адвокат тем не менее давала ему (просто из человеколюбия) полезные советы, предлагая покаяться и поплакаться, «судья – тоже человек и, в общем, не злая одинокая женщина и все понимает». Но на Юру словно нашло затмение – несвойственное ему злое упрямство. Он категорически не захотел каяться, наоборот, он заявил, что подобную нечисть надо ставить к стенке и «мочить в сортире» не задумываясь! (Последний пассаж всплыл из подсознания неизвестно как.) Что он вообще за смертную казнь и что, если бы у него была возможность вернуть все назад, он поступил бы точно так же! Что судьи, оправдывающие преступников, в особенности когда преступление касается детей… Вспомним Федора Михайловича с его слезинкой ребенка, а тут не слезинка, тут надругательство над самым святым, тут искалеченная, загубленная жизнь! Тут грех, вопиющий к небу об отмщении! Так вот такие составители законов, такие судьи – оправдатели зла – есть сами преступники! И они ответят перед Богом! Так же как и власти, равнодушно взирающие на криминализацию всего общества и загородившиеся от народа трехметровыми заборами, снайперами и мигалками! (Это уже было чересчур.) Адвокат делала Юре страшные глаза, но он ничего не замечал. Его несло возмущение, протест и боль за свое загубленное дитя. Ирина обреченно плакала. Сидевшая рядом с ней Галина до боли сжимала ей руку, и обе понимали, что это конец, что убийство педофила в состоянии аффекта могли бы ему, пожалуй, и простить, но оскорбление судейского клана, а тем более камни в огород власти не простят никогда и что теперь действительно восторжествует для него прокуророво «по всей строгости закона».

Юра получил шесть лет общего режима.

Ирина билась в истерике, «скорую помощь» ей вызывали прямо в зал суда. Она кричала, что без мужа они погибнут, что им не на что жить, что старшая дочь теперь инвалид, что ей не прокормить троих детей и прочее, и прочее. Но кому это было интересно? Одинокая судья бросила вполоборота: «Нечего столько рожать!» А прибывшая по вызову врач сделала ей успокоительный укол. На этом государственная помощь «вдове» была исчерпана. Ой, да какая же она вдова? «Вдова, вдова! Все равно что вдова!» – твердила себе Ирина.