«Дорогая Мария…» Алексей подумал и зачеркнул слово «дорогая». Конечно, она «дорогая», еще какая дорогая, но какое он имеет право так ее называть? Надо более отстраненно и официально. Просто, «Здравствуй, Мария!» Да, так лучше. Нейтрально, и никого ни к чему не обязывает. «Привет из Петербурга!» – с трудом сочинил он вторую фразу. Он долго сидел над своим «приветом» и думал, что же написать дальше. Прошел год со времени их знакомства, и этот год перевернул судьбу Алексея. Рассказать в письме все, что он испытал и передумал, не было никакой возможности: для этого потребовалось бы исписать не один десяток страниц, и то неизвестно, что бы из этого вышло, – он ведь не писатель, в отличие от своего отчима, и не Александр Васильевич Колчак, писавший своей «дорогой, обожаемой Анне Васильевне» километровые письма. Решив поневоле быть сдержанным и лаконичным, он написал, что неожиданным для себя образом, сдав летнюю сессию за четвертый курс, забрал документы из университета и поступил в семинарию. Сообщив самую важную новость, он как бы успокоился, дальше пошло легче. Он спрашивал, как ее учеба, не собирается ли она снова приехать к ним в Питер, что делает Федор и как его планы насчет того, чтобы обосноваться в Москве, и еще, между прочим, когда состоится ее свадьба с Леонидом?

О предстоящей свадьбе им с матерью поведал сам Леонид в один из своих приездов в Петербург. Он появился на пару дней и буквально заставил Галину открыть долларовый счет, чтобы перечислить на него деньги по Татьяниному завещанию. Отчаянное сопротивление Галины было в конце концов сломлено не только напором со стороны Леонида, но и внезапно озарившей Галину идеей направить эти деньги на благотворительные цели и прежде всего на помощь оставшемуся в нищете семейству отца Николая. Найдя такое блестящее оправдание для даром свалившихся на нее денег, она поделилась своей идеей с Леонидом. И хотя тот не разделил особо Галининой радости, посчитав это про себя глупостью, не стал и противоречить, в конце концов, какая ему разница, он только лишь выполняет волю своей матери. Галина же не переставала радоваться, что потраченные таким образом Татьянины деньги не только облегчат положение семьи, но и послужат ко спасению самой Татьяны, к молитвам об упокоении которой помимо нее присоединятся теперь и все остальные облагодетельствованные члены семейства убиенного отца Николая. Более того, Галина сказала, что благодетелем является и сам Леонид и что о нем тоже будут молиться.

– Галина Сергеевна, – не сдержавшись, произнес Леня, сохраняя толерантную снисходительную улыбку, – мы с вами, кажется, уже обсуждали этот вопрос. Я – законченный атеист. Вернее, я, конечно, допускаю существование неких высших сил, скорее уж, может быть, в буддийском плане, но этот ваш дедушка на небесах и непонятно для какого такого спасения распятый бог, честное слово, не вызывают у меня никакого доверия. Мне даже кажется, что я вполне согласился бы с определением религии как опиума. Я прекрасно понимаю, что некоторой части народонаселения, не хочу вас обидеть, такие игрушки необходимы, но я предпочитаю играть в другие.

Галина не стала спорить, тем более обижаться. Пусть Господь Сам вразумляет сына ее подруги, равно как и всех остальных неверующих безумцев. Беда только в том, что те – безумцами считают, наоборот, верующих.

– Ну а как там поживают наши французские друзья? – перевела она разговор на другую тему. – Виделся с кем-нибудь?

– Вижусь, и довольно часто, – ответил Леонид.

– Вот как?!

– Между прочим, скажу вам по секрету, наверное, я скоро женюсь. – Он не мог скрыть своей радости, не мог не похвастаться.

Присутствовавший при этом разговоре Алексей неожиданно покраснел, понимая, на ком скорее всего собирается жениться Леня.

– Вот как?! – повторила Галина. – На ком? На Маняше? – догадалась она.

– О, как вы проницательны, Галина Сергеевна! – польстил ей Леонид.

– Ну, Ленечка, нетрудно и догадаться, у молодых все написано на лице. Как жаль, что мама этого не увидит… И когда же свадьба?

– Я думаю, осенью. В октябре – ноябре, не раньше.

– Жить будешь теперь в Париже?

– Жить я буду, как и раньше, везде. И в Париже тоже.

– Потрясающее время… – почему-то вздохнула Галина.

«Ну вот и все, – обреченно думал Алексей. – Что ж, тем лучше. Тем легче для него теперь выбор пути. Значит, Богу угодно, чтобы он стал монахом. Так тому и быть. Пожалуй, он съездит к отцу Феодориту за благословением…»

Между тем для Маняши еще ничего не было решено. Тогда, на Смоленском кладбище, Леня угадал: он действительно ей нравился. Он вообще нравился женщинам и знал это. И это придавало ему чувства победительной уверенности. Он просто не представлял, как могла понравившаяся ему девушка отказать.

Он понравился и ее родителям. Но… существовало одно «но». Леня был неверующий и не собирался притворяться, зачем?.. Разумеется, путь к Богу открыт для каждого – он мог обратиться. Но человек свободен, мог и не обратиться. И… как же тогда венчаться? (А разве можно не венчаться?) И как воспитывать будущих детей?.. Все это были беспокойные вопросы, и Маняша, как и ее родители, продолжала сомневаться.

Получив письмо от Алексея, она очень удивилась и почему-то обрадовалась его поступлению в семинарию. Она написала, что в следующем году собирается приехать навестить Федора, который учится в аспирантуре Московского университета, и что она была бы рада повидаться с ним в Москве или в Петербурге, если у него будет такая возможность.

Алексей был окрылен.