Наступил Великий пост. Галина и Алексей впервые решили провести его как положено: поститься, ходить в храм, исповедоваться и причащаться. Через неделю они так оголодали, что побежали к местному батюшке просить послабления в пище. Убедившись в своей немощи, они впали в еще больший грех – уныние. Батюшка оказался мудрым, он не стал выговаривать неофитам за их немощь, но объяснил, как с Божьей помощью преодолевать искушения и не унывать. Что касается пищи, он сказал, что главное – «не есть человека», а остальное – по возможности. Мать с сыном ободрились и, получив небольшое письмо от отца Николая с благословением приехать на Пасху, стали готовиться к поездке, предвкушая радость встречи со своими новыми, как они их окрестили, родственниками и с удовольствием придумывая всем подарки.

Пост пролетел незаметно. На шестой неделе позвонила матушка Лидия и сообщила, что в ночь со среды на четверг отца Николая, пытавшегося задержать очередных грабителей, убили в храме.

– Как убили?!. – ахнула Галина, едва удержав трубку в руке.

– Топором, – коротко ответила матушка. – Похороны в субботу. Если сможете, приезжайте.

Ранним утром они с Алексеем выехали в Николино.

С автобуса они сразу вошли в храм. Гроб с телом отца Николая стоял в церкви. Литургию Преждеосвященных Даров служил неизвестный священник, как потом они узнали, отец Василий – молодой кудрявый иеромонах Валдайского монастыря. Матушка с Нюшей, как обычно, пели на клиросе, как обычно, прислуживал другому священнику Шурка. И народу в храме стояло столько же, что и всегда: все те же десять старушек да полтора, по матушкиному определению, старичка – староста да инвалид войны. «Может, хоть на похороны придут? – думала Галина. – Двадцать лет пытался отец Николай привести в чувство своих соплеменников, жизнь положил, неужели и смерть его не умягчит их сердца, не откроет хоть некоторым путь к Богу?»

Галина издалека пыталась рассмотреть матушку: как она? По-видимому, ничего, держится, и Нюша… Она заметила крутящихся возле нее малышей, значит, все вместе, вся семья… Только вот глава ее…

После окончания службы Галина подошла к матушке. Та взглянула на нее с благодарной улыбкой, и глаза ее наполнились слезами.

– Христос Воскресе, – сказала матушка тихо, улыбаясь.

И Галина, тоже улыбаясь сквозь слезы, ответила ей так, как положено по вере нашей и упованию:

– Воистину Воскресе!

Они обнялись. И это «Воскресе», сказанное накануне воскресения Лазаря, имело отношение не только к частному воскресению друга Господня, не только к приближавшемуся великому празднованию Воскресения Христова, но и к общему нашему воскресению: и убиенного отца Николая, и каждого усопшего и верующего в Него.

«Смерти нет. Смерти нет. Смерти нет!» – стучало в голове радостно и торжественно. Но, Боже, как же тяжела разлука для близких!..

Подошел Алексей и тоже расцеловался с матушкой.

Отец Василий начал служить панихиду. Дети и поминутно вытиравшие глаза старушки окружили батюшкин гроб, встали с зажженными свечками. Здесь же, подле священника, размахивавшего кадилом, приладился хор: матушка с Нюшей. Обе запели высокими голосами надгробное рыдание. Нюшин голос ласточкой летел куда-то ввысь, под купола, туда, где кружились невидимые ангелы, матушка сдержанно вторила, словно привязывая Нюшин полет к грешной земле, ко гробу, не давая ей вознестись за облака, и Галина не выдержала, зарыдала. У нее было чувство, что хоронит она очень близкого, очень дорогого человека, а ведь они общались всего лишь несколько дней да однажды исповедались. Неужели это и есть духовное родство? Но отчего же оно так быстро у них отнято?.. За грехи? Недостойны? И кто теперь заменит ей отца Николая? И… да что же она сокрушается все о себе! Вот эти-то, эти осиротели… эти-то теперь как?..

После панихиды отец Василий уехал в свой монастырь. Завтра утром вернется – служить, отпевать, хоронить. А они все отправились в опустевший дом отца Николая.

Галина ни о чем не спрашивала, полагая, что все, что нужно, матушка сама расскажет. Сели пить чай. За столом больше молчали, обмениваясь самыми незначительными словами, словно все то важное, что свершалось в эти скорбные дни, оставалось под спудом покоиться в сокровенной глубине сердца и требовало тишины и молчания.

После ужина – картошки с грибами, – когда Галина с Алексеем остались наедине с матушкой, та поведала им, как все случилось.

Около часа ночи сработала сигнализация, батюшка еще не ложился, сразу позвонил в милицию, а сам побежал в церковь.

– Мы-то все уже спим, слышу, отец дверью хлопнул, я вскочила, раздетая, на порог: ты куда? Он только рукой махнул: опять, мол, в храм лезут. Я кричу: подожди милицию, куда сам-то? А он уже за калиткой. Ну что… Разбудила я Шурку, оделись по-быстрому, Пирата с собой и – вслед за батюшкой. Прибежали – а он уже… в луже крови с проломленной головой… Ноги у меня подкосились. Словно столбняк напал. Стою – в голове гул и пустота. Ничего не понимаю, что делать-то. Как глупая сделалась. Хорошо, Шурка стал в «скорую» звонить, да пока дозвонишься, пока приедут… Не знаю, можно ли было спасти, если бы сразу… говорят, крови много потерял… по дороге, говорят, будто бы и скончался… А милиция только часа через два приехала. Акт составили и укатили обратно. – Матушка замолчала.

– Не нашли бандитов-то? – спросила зачем-то Галина. – Может, по свежим следам…

– Кто ж их искать станет, – усмехнулась матушка. – Какие бандиты! Свои же небось, местные мужики…

– Дожили…

– Дожили. Еще и не до такого доживем.

Снова помолчали.

– Как же вы теперь-то… с детьми… – сочувственно полувопросила Галина.

– Не знаю. Бог не оставит.

Утром приехал отец Василий, с ним совсем молоденький диакон и отец благочинный, протоиерей Георгий, лет пятидесяти, тучный и почти лысый, с нездоровым, землистого цвета лицом и печатью какой-то неизгладимой скорби.

Церковь была открыта, но народ толпился на улице. Сочувствие, а более любопытство, казалось, привели сюда в этот ранний час все село. Завидев выходящих из машины священников, народ замолчал и по привычке, изучающе-настороженно, проследил взглядами их путь до открытых дверей храма. Некоторые, подойдя под благословение, вошли вслед за батюшками внутрь, большинство, молчаливо наблюдавшие происходящее, остались на паперти пересуживать событие.

Отслужив литургию, потом панихиду, стали выносить гроб. Народ на улице, все еще не расходясь, ждал. (А и чего не ждать? Выходной день, суббота. Солнышко светит, почки распускаются, воздух – не надышишься. Благодать! Стой себе, лясы точи. Наслаждайся.) Однако при выносе гроба все как-то попритихли, стараясь разглядеть лежащего отца Николая, чтоб после пересудить: сильно ли переживает матушка, да как теперь будет крутиться одна с четырьмя чужими детками – не все, мол, коту масленица, – да во что одета эта приезжая из Питера мадама со своим долговязым сыночком. И, прежде чем опустить гроб в приготовленную могилу, устланную Шуркой еловым лапником, отец Георгий обратился к облепившим края могилы сельчанам.

– Что-то я не видал большинства из вас в храме… – начал он, обводя взглядом толпу. – Посему напомню всем забывающим Бога о том, что сегодня Святая Церковь празднует великое событие – воскрешение четверодневного Лазаря. – Отец Георгий перекрестился, вслед за ним закрестились и кое-кто из близстоящих. – Господь недаром совершил это великое чудо накануне Своего крестного страдания – дабы укрепить Своих учеников в вере в Него как в Бога, в руце Которого смерть, и воскресение, и жизнь вечная. Господь – Победитель смерти. «Смерть, где твое жало? Ад, где твоя победа?» – воскликнет через неделю на пасхальной заутрене вместе с Иоанном Златоустом весь православный народ. Готовы ли мы, хотя бы в этот великий час освобождения от оков смерти, захотеть сорадоваться со Христом, коль скоро не сумели сораспясться с Ним на кресте? Или пройдем мимо этого праздника праздников и торжества из торжеств – каждый по своим маленьким делам и попечениям?.. Решайте, православные. Или со Христом в жизнь вечную, или с бесами в вечную погибель, третьего не дано… Отец Николай, которого мы сейчас хороним, был пастырь добрый. И не его вина, что волки, то есть грехи наши – вышибленная ли из нас за долгие десятилетия атеизма вера, равнодушие, – растащили овец стада Христова кого куда. Пастырь добрый душу свою полагает за овец, верю, что и смерть его послужит для спасения хотя бы и немногих из вас, хотя бы и одного. Горе народу, который дерзает убивать своих священников, который дерзнул попустить убийство помазанника-царя и не раскаялся! Грехи сии вопиют к Богу об отмщении. Не будет вам на этой земле ни мира, ни благоденствия, если не покаетесь. Или глазами ослепли и ушами оглохли, не слышите и не видите, оглянитесь вокруг: сокращается племя русское не по дням – по часам. Отцы наши и деды наши с Богом жили, Русь строили и от врагов защищали, а мы без войны врагам все ворота пооткрывали – голыми руками нас бери. Опомнитесь, братья и сестры! Конец приближается. Не сегодня-завтра для каждого из нас настанет Страшный Суд. Что отвечать будем бессмертному Царю и Богу? И не смейтесь в себе, что это все, мол, поповские сказки. Как бы смех ваш вечным плачем не обернулся, вот что… А у Бога все живы… Прости нас, отец Николай. Прости нас, осатанелых, за бесчувствие наше, за окаянство наше, за нераскаянность нашу…

Кто-то уже хлюпал носом, кто-то крестился, кто-то стоял, опустив голову, не смея поднять глаз.

И тут случилось неожиданное.

Староста церкви Иван Никифорович Зайкин, почти единственный верующий мужчина на всю округу, уже пенсионер, справный, непьющий мужик, вдруг рухнул на колени перед отцом Георгием и громким голосом возопил:

– Господи, прости меня, окаянного! Простите меня, люди добрые! Это я убил отца Николая!

Отец Георгий растерялся, замолчал. Жена старосты, стоявшая тут же, подле приезжих батюшек, только тихо ойкнула и, выкатив на мужа очумелые глаза, так и застыла с открытым ртом. А матушка подошла к уткнувшемуся носом в апрельскую слякоть старосте и строго проговорила:

– Ты что, Никифорыч! Что ты несешь… с ума спятил?

Но староста стоял на своем:

– Звоните, вызывайте милицию, я убил. Бес попутал. Мамоной соблазнился. Каюсь пред Господом и пред тобой, мать. Прости Христа ради! Пусть лучше тут пострадаю, чем в вечной жизни!

Народ зашумел, зашушукался. Вот они, верующие, Богу молятся, а черту кланяются! Сами себя жгут и режут, а мы, выходит, из-за лишней рюмки по праздникам виноватее всех. Вон этот-то, речистый поп, какое брюхо наел. Не с плохой, видать, жизни животы поотрастили!

Что делать? Стали звонить в милицию, так, мол, и так. Убийца нашелся, сам на себя донес. А милиция – что? Ей в любом случае хорошо: хоть нашелся убийца, хоть нет. И «за нашелся» никто спасибо не скажет, и за ненайденного не накажут. Да и кому теперь нужно это тысячелетнее «спаси-Бог»? Если б тысчонку баксов – другое дело.

Но – приехали… забрали…

Дальнейшие похороны прошли скомканно, невнятно. Главным событием сделалось признание Никифорыча, все только и судили: он не он, да зачем, если не он, на себя взял? Все сходились, что поистине человек на религиозной почве свихнулся.

Ни матушка, ни священники, похоже, также не поверили старосте, полагая, что это, как оно ни есть, самооговор. А зачем? Кто ж его знает, зачем… Пострадать, должно, захотелось, поюродствовать. За род свой, за нераскаянных своих детей да сородичей… жертву принести.

К слову сказать, больше года длилось разбирательство, все это время Иван Никифорович сидел в изоляторе, пока не состоялся суд и его не оправдали присяжные за отсутствием убедительных доказательств вины подсудимого. А настоящего убийцу, разумеется, так и не нашли.