Владимир Ильич Ленин в начавшейся Первой мировой войне ничтоже сумняшеся выдвинул дерзкий до наглости лозунг: превратим войну империалистическую в войну гражданскую. (А что такого? Чего жалеть? Страну ненавидели, веру презирали, народ… да для народа ли делаются революции?) На деньги, занятые немцами у еврейских банкиров в США для снабжения ленинских большевиков, лозунг удалось превратить в кошмарную российскую реальность. Как старое деревянное строение, политое как следует керосином, вмиг заполыхала русская империя, подожженная людьми, действия которых дóлжно бы, вероятно, объяснить мотивами идейными. Но что же это за идеи такие, попирающие все человеческие и Божеские законы? Уничтожим половину «неправильного» мира, чтобы другая, «правильная» половина жила счастливо и благоденствовала. (Без Бога? С руками по локоть в крови? Да это ведь не идея, это помрачение рассудка.) Первыми пострадали «неправильные» буржуи. Вскоре к ним присоединились и другие «неправильные» слои населения. Если кто-то думает, что крестьянство уничтожил Сталин, то вот же, читайте, «самый человечный человек» в мае восемнадцатого вещал: «Беспощадная война против кулаков! Смерть им!» На войну с крестьянством вождь бросил до семидесяти тысяч солдат, и заполыхала гражданская на селе… Летучие отряды из китайцев, венгров, австрийцев истребляли в деревнях все сколько-нибудь зажиточное, трудовое, умелое. Колхозы – это уже потом, через десять лет, это уже вторая волна погромов, как голод, унесший миллионы жизней, – третья. Война с крестьянством вообще велась на протяжении всего двадцатого века, вплоть до уничтожения «неперспективных деревень» уже в «золотой» брежневский застойный период. В этой смертельной схватке государства с народом победило государство: крестьяне, соблазнившиеся в черный передел за землю в семнадцатом, через девяносто лет почти исчезли с лица земли как класс. Вековая крестьянская земельная жажда обернулась тупым равнодушием тех немногих, кто еще числится в живых или уже в полуживых на громадных запустелых территориях пока что еще ничьей, оказавшейся через сто лет никому не нужной земли.

Но самым «неправильным» устроением в государстве Российском для нового, интернационального правительства оказалась Церковь. Та ярость, с которой обрушилась ленинская гвардия на русское священство, может быть объяснима лишь силою сатанинской, вошедшей под внешнюю оболочку существ, считавших себя по недоразумению или ошибке людьми. Священников резали по кусочкам, топили в нужниках, распинали на шпалах и воротах храмов, замораживали, обливая нагих водой, сажали на кол, вешали, раздирали на части… Самым счастливым исходом был обыкновенный расстрел.

Скажите на милость, господа революционеры, чем помешала вам кротчайшая Церковь Христова, что вы пожелали камня на камне от нее не оставить? Чем помешал вам русский мужик, кормивший Россию и пол-Европы, что вы его и пулеметами, и газом, и бомбами, и голодомором? Чем помешали вам мальчики-юнкера и шестнадцатилетние гимназистки, что вы опускали их нежные руки в кипяток и, делая после надрезы, сдирали кожу с живых, – груды таких «перчаток» находили белые в чекистских подвалах после занятия городов.

А тем и помешало, что все это было национальное, историческое, русское, православное… В Свияжске, городе-крепости, построенном еще Иваном Грозным, разгромив Успенский монастырь и расстреляв его настоятеля, на следующий день после погрома Лев Давидович Троцкий установил привезенный на паровозе памятник «первому революционеру» и предателю Христа… Иуде Искариоту. Буро-красный гипсовый истукан с искаженным злобой лицом грозил небу поднятым кулаком. На фоне «героического» Иуды Лев Давидович произнес пламенную речь о свободе, равенстве и братстве. Рядом лежал труп убитого настоятеля. Народ обреченно безмолвствовал, потихоньку вздыхая и незаметно крестясь, готовя свою душеньку не к царству выше провозглашенного братства, но к неминуемо-грозно подступающему царству антихриста.

«Нет, Галина Сергеевна, – это не русская идея, – вспоминались Галине слова отца Николая, – не просто символ богоборчества, это символ именно христоборчества! Это интернационал!..»

Коротка память людская. Многие из тех, что выжили в мясорубке тридцать седьмого, оставили мемуары, и нам кажется, что все ужасы начались тогда. Но те, что были растерзаны молохом Гражданской войны, кому заливали по приказу Розы Шварц «глотку горячим оловом», как в Киеве, и кого китайцы распиливали пилами на куски, как во Пскове, и кого, как в Николаеве, замуровывали живыми в стенах, и кого, как в Екатеринбурге, бросали в раскаленные печи, и кому, как в Алупке, вскрывали заживающие раны и засыпали их солью, землей и известью, и кому, как в Одессе, палачи Дейч и Вихман с помощью прислужников-китайцев и негра вытягивали, улыбаясь, жилы (и привязывали цепями к толстым доскам, медленно продвигая живых ногами вперед, в корабельную печь), и кому, как в Сибири, прикрепляли к животу или заднему проходу крысу в цветочном горшке и пропускали в отверстие на дне горшка раскаленный железный прут, чтобы, спасаясь от мучений, крыса прогрызала живот и, разрывая и поедая кишки, вылазила с другого конца, в спине или в боку… и кто был «социализирован» комиссаром Бронштейном от шестнадцати до двадцати пяти лет, как в Екатеринодаре, и брошен на растерзание солдатне, а после утоплен в реках Кубани и Карасуни, и кому, как в Симферополе, чекистом Ашикиным ударами сабли отрубали носы, уши, руки, выкалывали глаза и только потом отрубали головы, и кому… – те уже ничего не расскажут, не засвидетельствуют и не напишут о том, что красный террор начался не в тридцать седьмом, а на двадцать лет раньше.

«Ну, хорошо, – думала Галина, – палачами были негры, китайцы, латыши, евреи, хватало, конечно, и русских, как сказали бы сейчас, отморозков – известно, во многих красных отрядах заправляли каторжане и уголовные. Но – народ? Как вел себя в эти страшные годы народ?»

А вот как. В Таганрогском, например, округе «по указанию одного крестьянина-большевика схвачен был заведующий мельницей в имении некто Герман Фальрозе и расстрелян за то, что накануне назвал большевиков предателями России. Когда Фальрозе, недобитый произведенным в него залпом, лежал в поле, то одна местная крестьянка, Мария Ткаченко, подошла к нему и стала стягивать с него обувь. Фальрозе, очнувшись, поднял голову. Тогда Ткаченко крикнула уходившим большевикам: „Товарищи, он жив еще, добейте его“. На этот зов один большевик вернулся и рубанул Фальрозе шашкой по голове».

Эта Мария Ткаченко добила Галину. «Можно еще понять, – вела она безмолвный диалог с Марией Ткаченко, – что ты по нищете своей позарилась на обувь покойного, но призвать убийц добить невинно убиенного – это уже признак какого-то духовного помрачения, той болезни, что подобно тифу поразила все огромное тело России, зараженное Гражданской войной».

Очевидно, что дух Христов покинул это пространство и этот народ и возобладал в нем дух антихристов. Ибо невозможно для православной христианки Марии Ткаченко участвовать в сатанинском деле убиения человека. И рыдай не рыдай тогда Мария Ткаченко, когда воздастся тебе за то окаянство таким неслыханным голодомором, что ботинки убиенного пойдут не мужу твоему на ноги, а в котел на бульон детям твоим, а скоро и детей твоих не станет. А если и выживешь ты чудом, так воздастся тебе, раскулаченной, десятью годами позже Сибирью, а то и Колымой за полмешка украденной с барского, то бишь советского, поля картошки или за то же неосторожное слово о большевиках, за что пострадал добитый тобой заведующий мельницей Фальрозе!..

Бывают времена, когда раствор зла в обыденной человеческой жизни становится столь густым, что сердце человека, живя в нем, каменеет. И порой, казалось Галине, не гуще ли этот замес сегодня, когда столь же невыносимое и невозможное для сердца человеческого зло становится и возможным, и выносимым, и предела этой выносимости уже, кажется, не существует.

«Бог зла не сотворил… – вспоминала Галина разговор с отцом Николаем в рождественскую ночь. – Зло есть следствие нашей свободной воли. Но отпавший от Бога человек почему-то всю ответственность за зло все равно возлагает на Господа. Это, по меньшей мере, странно… Я делаю безобразия, а отвечает за мои безобразия опять же почему-то Бог. В Которого я, в принципе-то, даже вовсе и не верю, ибо если бы верил, этого безобразия не творил бы, имея страх Божий в душе… А тут, видите ли, вопро-о-с. Эдакое каиново вопрошание к небесам. Как Бог посмел? Почему Бог не обрубил мне руки, прежде чем я взял в эти руки топор и раскроил череп своему ближнему?.. Великая мысль, конечно… Мы не сознаём всей меры ответственности за полученный нами дар свободы, мы вообще по большей части живем бессознательно, яко твари бессловесные… Но тварь бессловесная пребывает в детерминированности, с нее и спроса потому нет, а мы – образ и подобие… Много нынче соблазнов… „Надобно прийти соблазнам, – говорит Господь, – но горе тому человеку, через которого соблазн приходит…“ Вот ведь как жестко сказано. А сколько сейчас сеятелей соблазнов! Несть им числа. И в вашей, интеллигентской среде… Кому много дано, с того много и спросится… А что ж они творят, эти, с позволения сказать, деятели! Журналисты-писатели-режиссеры, кому служат, почем продаются!.. Соблазнились люди золотым тельцом. Детей родных готовы продать, убить и растлить за деньги!..

Две тысячи лет силы сатанинские пытаются попрать орудие нашего спасения – Крест Христов – и погубить христиан. Разными способами. И ересями, и расколами, и революциями… Вы скажете, а при чем здесь революции? А при том, что, разгромив христианские монархии и установив республики, к власти пришли те силы, которые и привели людей к «свободе» от Христа и соблазнили их «правами человеков» для греха. То есть к тому, что заповеди Христовы вынесены теперь за скобки всех традиционных устоев общественной жизни, ее морали и нравственности. В спальне своей или на кухне ты можешь веровать во что желаешь, но на публике изволь быть толерантным, то есть не смей говорить об истине!.. Причем молчать предлагается почему-то только христианам. Попробуйте мусульманину закрыть рот, да он и палец тебе откусит и, между прочим, будет совершенно прав. А что мы читаем в Евангелии? «Кто постыдится Меня и Моих слов, того Сын Человеческий постыдится, когда приидет во славе Своей и Отца и святых Ангелов». И если «демократический» Запад стесняется Христа и перестает быть христианским, он вскоре и сам перестанет быть.

А что у нас в стране?.. Предтечи антихриста распалили адский огонь, в пламени которого погибла великая матушка-Русь. Наши недруги теперь, как пигмеи над великаном, как только не насмехаются над нами. Что ж, наша болезнь, наша боль им в радость и превозношение… пускай. И над Христом смеялись, и били по ланитам, и плевали в лицо… И над царем с царицею, над ангельскими их детьми… Но если раньше надобно было как можно больше народа – носителей православного духа – уничтожить физически, то теперь убивают духовно, растлевают и развращают едва успевшие народиться на свет Божий души… Все силы сатанинские ополчились сейчас на Россию… Потому что одни мы остались со Христом… Одни стоим у Креста Его на Голгофе. И сами, яко разбойники, на кресте страдаем. Но со Христом и воскреснем!.. Вот чего мир не может вместить. Они думают, расчленив Россию, присвоив ее богатства, поправ Крест Христов, станут наконец полными владыками мира. Слепые вожди слепых! И в расчлененном виде, на гноище и в рубище, там, «где двое или трое собраны во имя Мое, там Я посреди них», а где Господь, там и Церковь, там и воскресение, и спасение, и жизнь вечная, аминь!..