Весь следующий день Галина с Алексеем отсыпались и отдыхали, набираясь сил для ночной рождественской службы. (Члены семьи отца Николая исполняли свои домашние послушания, как обычно.) До звезды ничего не ели. После постной трапезы (отварной рис с сухофруктами) отец Николай спросил, желают ли они исповедаться и причаститься на праздник. Галина сказала, что да, конечно, желают. Алексей испугался, но отказываться было неловко, и он тоже ответил: да. Галина внутренне ликовала.

Семейных, включая семилетнего Тишу, отец Николай исповедовал в своей комнатке дома, загодя. В церкви всегда суета в большой праздник, исповедовать домашних, тем более гостей, хотелось не наспех, внимательнее и подробней. Первой пошла исповедоваться матушка, она недолго пробыла в батюшкиной келье (малые искушения: осуждение, раздражение, подзатыльники детям). «Какие еще грехи могли быть у матушки, живущей почти что святой жизнью?» – думала Галина. За матушкой последовал старший сын Шурка, тот подзадержался подоле, вышел с красными глазами, скорее всего получил взбучку от отца, хотя, Галине казалось, более послушных и трудолюбивых детей просто не бывает в природе. Нюша выскочила через две минуты, улыбаясь матери кривоватыми зубками, всем видом показывая, что у нее, мол, как у ангелов, почти все в порядке. Семилетний Тихон крепился изо всех сил, чтобы не зареветь прежде времени: увы, у него с братом не всегда складывались идиллические отношения, но, как старший, он нес ответственность за все мелкие шалости, ссоры и даже драки и теперь боялся, как бы отец не лишил за все его проделки рождественского подарка. Но и Тихон вышел от батюшки утешенным и счастливым. Брат его Гриша по малолетству причащался без исповеди, но, чувствуя важность момента, переживал за Тихона и смирно, не разговаривая, сидел на диване, теребя плюшевого кота.

Чем ближе подходила очередь Галины, тем бóльшая охватывала ее паника. Когда же она исповедовалась последний раз? Она уже и не помнит. А грехов!.. Она никак не могла сосредоточиться, с чего начать: отношения с сыном? с Юрой? и… тем, сто лет назад уехавшим в Америку ее возлюбленным? Кто виноват, что ее семейная жизнь потерпела крах? Что больше, после первого аборта, она так и не смогла никого родить? Что мужа своего она горделиво отвергла, что сын ее в результате семейных нестроений прошел через ад чеченской войны и только по милости Божией стал, кажется, выправляться в нормального человека? Неужели во всем этом виновата она?! Как странно… А ведь она считала себя хорошей, во всяком случае, правой… А ее отношение к матери?.. Ужас! Ужас! Ни разу не приехала к ней до смерти! Не простила детских обид. Не помолилась ни за здравие, ни за упокой!.. Голова шла кругом. Она вошла к батюшке, потерянная, в хаосе непроясненных, обрывочных мыслей и разрыдалась.

Больше часа не выходила она из комнаты отца Николая. Все домашние, благополучно исповедавшись, давно разбрелись кто куда. Матушка с Нюшей готовили на кухне праздничную трапезу для разговения после ночной службы. Шурка ушел в храм, малышей уложили поспать перед всенощной. Алексей недоумевал, о чем можно столько времени исповедоваться? Неужели за целый час нельзя перечислить свои грехи? А сам он – что же? Что он будет сейчас говорить? Он решил честно признаться, что исповедуется в первый раз и – будь что будет.

Наконец Галина вышла заплаканная, но какая-то тихая и умиротворенная, как после отбушевавшей грозы умиротворяется, замирает вся природа, как бы погружаясь в самое себя, в свою глубинную суть, как погружается в самое себя непраздная молодая женщина, вынашивающая во чреве нового человека для Бога…

– Иди, – сказала она тихо Алексею. – Не бойся.

Алексей вскочил и бодро вошел в крошечную каморку отца Николая. В ней помещались только узкая кровать, письменный стол со стулом и огромное количество больших, малых и совсем малюсеньких икон. Они висели по стенам, над письменным столом, в красном углу, над кроватью, стояли на столе, лики святых были всё незнакомые, пожалуй, он узнавал только Господа и Божию Матерь…

– Батюшка, – преодолевая вдруг напавший на него непонятный страх, так что мгновенно пересохло во рту, сказал не своим голосом Алексей, – я вообще-то первый раз. Не знаю, что говорить.

– Ну что ж, вот и хорошо, что в первый раз, – весело воскликнул батюшка, – будем вместе думать и вспоминать… Заповеди знаешь?

– Заповеди? – напрягся Алексей. – Знаю… не убей, не укради, не прелюб… – он вдруг запнулся, внезапно вспомнив о Вере, и удушливая волна стыда и краски залила его лицо. Он замолчал и невольно опустил голову.

– В твоем возрасте, к сожалению, это частый грех, – сказал батюшка. – Люди отвыкли от чистоты и воздержания, им это кажется чем-то недоступным и, главное, ненужным. Высочайший дар Божий людям, благодатная супружеская любовь низведена до уровня животной случки, физиологической потребности. Большинство и оправдывает свою нечистоту естественными потребностями. Но Бог ожидает от нас совершенства. «Будьте совершенны, как совершен Отец ваш Небесный» – говорит Христос. И это не метафора, это призыв для каждого человека, кто способен услышать, к святости. Заметь, Господь не призывает нас к монашеству, это – особый дар и подвиг, и не многим дано его понести, но супружеские отношения допускаются и благословляются только супругам… ты понимаешь?

– Да, – кивнул Алексей. – Я и хотел жениться, но она… погибла.

– Прискорбно. Ты молишься о ней?

– Н-нет… – растерянно произнес Алексей. – А разве… А как о ней надо молиться?

– Она крещена?

– Я не знаю…

– Это возможно выяснить? У родителей?

– Нет, – снова покраснел Алексей. – Я не знаю ее родителей. Она приезжая.

– Я дам тебе молитвы, которыми мы молимся, если человек некрещеный или мы не уверены, крещен он или нет. И ты должен молиться о ней до конца своей жизни, вымаливать ее у Бога, ведь она наверняка ушла без покаяния?

– Наверняка, – прошептал Алексей.

– И ты в большой мере в ответе за ее посмертную судьбу, понимаешь?

– Да…

– Хорошо. Я знаю, ты служил в Чечне. Никого не убивал? – И батюшка пристально посмотрел ему в глаза.

– Н-нет… никого… Я ведь почти сразу попал в плен…

– А у самого никогда не было помыслов о самоубийстве?

– Н-нет… То есть… да. Были! – вспомнил Алексей, как на протяжении нескольких месяцев его держали под арестом и водили на допросы и как он по малодушию порезал себе стеклом вены на руках. Все это теперь, сумбурно вспоминая, он пересказал батюшке.

– Каешься? – спросил отец Николай.

– Каюсь…

– Видишь, Алеша, любой вред, который мы сознательно или бессознательно наносим своему здоровью, является грехом самоубийства, только замедленного. Сам знаешь, многие сейчас пьют, курят, принимают наркотики. Если ведаешь за собой эти грехи, кайся Господу.

О ужас, когда же это кончится? Куда ни повернись, везде грех! Сколько же он нагрешил за свою короткую жизнь! А он еще удивлялся, в чем это мать исповедуется целый час!

– Да, я тоже… одно время… после армии курил траву и выпивал… мама очень переживала… – с тяжким вздохом признался Алексей.

– А как насчет пятой заповеди, помнишь ее? – продолжал пытать батюшка.

– Нет, не помню…

– Я напомню. Четыре первые заповеди об отношении человека к Богу и шесть – к ближним. И первая из этих шести – отношение к родителям. Почитай отца твоего и мать твою, чтобы продлились дни твои на земле. Вот это и есть пятая заповедь.

Алексей молчал.

– У тебя очень хорошая мама. Не обижай ее. Ты ведь теперь один у нее защитник. Женщине трудно одной. Недаром ведь верующий народ русский кому в первую очередь всегда помогал? Вдовам и сиротам. Одинокая женщина все равно что сирота. Ясно?

– Да, – снова едва слышно проговорил Алексей. Ему ужасно хотелось рассказать отцу Николаю, как он любит одну девушку, а она об этом не догадывается и даже, может быть, увлечена другим, и что же ему теперь делать? Но он постеснялся спрашивать о таких интимных вещах, тем более что отец Николай заговорил теперь о тех заповедях для человека, которые относились к Богу…

– Ну вот, теперь ты немножко просветился, – с улыбкой сказал батюшка. – Это самое начало, конечно, но теперь от тебя зависит, захочешь ли ты пойти узким, спасительным путем, живя по заповедям, или, как все, как большинство вернее, широкой дорогой – прямиком в геенну огненную. И запомни, милый, третьего пути нет. Или с Богом, или с Его противником, сатаной. Человек свободен и потому постоянно выбирает, до самой смерти выбирает: одно или другое. Ясно?.. А теперь наклони голову.

Отец Николай накрыл его епитрахилью.

– Батюшка! – воскликнул вдруг Алексей, выныривая из-под епитрахили и с ужасом заглядывая отцу Николаю в глаза. – Я забыл! Я забыл еще один грех! Я… знаете, я трус!.. Я струсил… тогда… в плену!.. Они, когда нас повели на казнь… сказали ему: снимай крест, а Вовка не снял и… ему отрезали голову… А я снял… заранее снял – понимаете? – и спрятал в карман, хотя меня никто и не просил снять и вообще потом отпустили, потому что… я еще в школе случайно спас одну чеченскую девушку, а она оказалась потом женой их командира… Вот… – Алексей замолчал под тяжестью содеянного когда-то и только теперь вдруг осознанного им греха, навалившегося на его совесть мýкой непереносимой. – Как же мне теперь?.. Ведь это… предательство… трусость… – повторил он со стыдом и чуть не плача.

– Это хорошо, что ты сейчас вспомнил об этом и каешься… – задумчиво произнес батюшка. – Видишь ли, Алексей, человек слаб и немощен, и Господь это знает. И чтобы укрепить в вере и мужестве всех малодушных, а с другой стороны, не дать впасть в отчаяние, нам – пример в Евангелии. Апостол Петр, горячо любивший Христа, как ты, может быть, помнишь, после Его ареста трижды в течение одной ночи отрекся от Него. Тоже по трусости и малодушию. Хотя накануне клялся Господу в верности: если и все отрекутся, я не отрекусь – и прочее. Видишь, это бывает даже и с вернейшими учениками Христа… Но Петр раскаялся, и Господь простил его, и впоследствии Петр, как и все апостолы, за исключением Иоанна, мученически погиб за Христа. Более того. Если бы Иуда покаялся, Господь и его бы простил. Но Иуда не поверил в бесконечное милосердие Господа и в отчаянии повесился. Посему Святая Церковь учит нас: нет на свете такого греха, кроме самоубийства, которого Господь не простил бы искренне кающемуся человеку, понимаешь?

Алексей кивнул.

– Это все? Или еще что-нибудь вспомнишь?

– Все. Кажется, – облегченно вздохнул Алексей.

Батюшка снова накрыл его епитрахилью.

– Господь и Бог наш Иисус Христос благодатию и щедротами Своего человеколюбия да простит ти, чадо Алексию, и аз, недостойный иерей, властию Его, мне данною, прощаю и разрешаю тя от всех грехов твоих, во имя Отца и Сына и Святаго Духа. Аминь. Целуй Евангелие и крест.

Алексей машинально выполнял команды. Неужели это все? Неужели он исповедался? И получил прощение? И теперь чист? Какое облегчение! Какая радость! Ему захотелось запрыгать, как маленькому Тишке.

– Спасибо, батюшка, – с чувством произнес Алексей.

– Во славу Божию. Иди и впредь не греши, как заповедал Господь исцеленному им прокаженному. – Батюшка взглянул на часы. – Ну вот, пора и собираться на службу. Иди с Богом.

По случаю Рождества вся церковь была уставлена срубленными Шуркой в лесу елочками, и крепкий еловый дух встречал каждого входящего на праздничное богослужение. В храме уже толпилось с десяток старух, не спеша подходили и другие жители поселка, редкие, исключительно по праздникам, захожане, как именовал их отец Николай. Покупали, ставили свечи, писали записки и, не зная, что еще делать, молча, а кто и с разговорами, становились кучками и поврозь, ожидая начала службы. Шурка в новом золотом стихаре носился по храму, исполняя данные отцом поручения. Хор – матушка с Нюшей и двумя пожилыми женщинами – уже стоял на клиросе, матушка перебирала ноты, а Нюша открыто глазела на прибываюший народ и исподтишка – на приехавшего в их дом красивого молодого человека.

Наконец служба началась.

Впервые в жизни Алексей отстоял все богослужение до конца. С непривычки болели спина и ноги и, глядя на божьих одуванчиков в цветастых платочках, стоявших недвижным монолитом, он изумлялся их выносливости и терпению. Он уже несколько раз входил и выходил из храма, скучал, то переминался с ноги на ногу, то вдруг пытался заставить себя вникнуть в слова молитвы священника или поющего хора и раздражался от того, что ничего не может понять, кроме «Господи, помилуй». Но всему приходит конец. Заканчивалась и литургия. Народу в храме значительно поубавилось. К причастию выстроились, не считая семейства отца Николая, все те же старушки да он с матерью. Ему стало вдруг почему-то обидно. А где же молодые? На дискотеках? Где мужчины? С бутылками в подворотне? Почему одни нищие, жалкие старухи приходят к Господу? Он снова вспомнил чеченцев. У этих-то с мужчинами все в порядке, все как один – воины Аллаха. Где же воины Христа? Ему вдруг стало ужасно жаль Господа. Вот Он призывает всех: приимите, ядите, вот Тело Мое… вот Кровь Моя Нового Завета, за многих и за вас изливаемая во оставление грехов… Он, принесший для нашего спасения самую великую жертву Богу за всех, Он долготерпеливо ждет, Он тихо призывает… и кто же откликается на Его Божественный зов? Десять старух да случайно затесавшиеся в этом убогом месте они с матерью. Он, ничего не смыслящий в Церкви, ничего не знающий о вере своих отцов. Он, в сущности, наплевавший на своих святых предков…

Неожиданно для Алексея отец Николай заговорил по-русски. Алексей и не знал, что в церкви проповедуют, и стал внимательно слушать. Отец Николай говорил о том же, о чем, как ни странно, думал и Алексей. Что Бог Спаситель явился в мир тихо и незаметно и что Ему не нашлось места в человеческом общежитии. Родился Он в хлеву рядом с животными, и сразу же Его попытались убить (история с царем Иродом и вифлеемскими младенцами). Что спасение рода человеческого от греха и смерти для вечной жизни с Богом было предвечно предрешено в совете Пресвятой Троицы, что Господь добровольно принес эту жертву ради любви к Своему созданию – человеку. Что Господь всегда долготерпеливо ждет нашего покаяния, никому Себя не навязывая и только смиренно ожидая нашего добровольного к Нему обращения, свободной нашей любви и веры… Более всего Алексея поразила мысль о том, что где Господь – там свобода. Он-то всегда думал наоборот, что Бог – это ограничение, несвобода, запрет. И когда служба уже после проповеди и целования креста окончательно завершилась и они все вместе вернулись домой, Алексей, улучив минутку, спросил у батюшки: какая же это во Христе свобода, если в церкви одни сплошные запреты? Батюшка улыбнулся и сказал: свобода во Христе есть свобода от рабства греху. Человек после грехопадения оказался настолько связан, порабощен своими страстями, что много нужно слез, молитв и покаяния, чтобы хоть самую малость освободиться от их оков. Святым это удается.

– А что делать несвятым? – спросил Алексей.

– Стремиться к святости. С Божьей помощью одолевать хотя бы самые грубые грехи. Господь сказал: «Будьте совершенны, как совершен Отец ваш Небесный». Вот цель для каждого христианина.

– Это невозможно… – прошептал Алексей.

– «Невозможное человекам возможно Богу», – снова ответил отец Николай евангельскими словами. – Все дело в нашей решимости.

– А почему наша решимость так легко направляется на грех и так трудно – на то, чтобы быть с Богом, исполнять Его заповеди?

– Этому много причин, Алеша. Во-первых, современный человек не просвещен. Он не знает, где добро, а где зло. Более того, в наше время эти фундаментальные различия вообще смешались, вернее, их нарочно смешали. Так что первая причина – наше неведение. А вторая – наша общая человеческая падшая природа, порча, зараженность грехом. Еще апостол Павел сокрушался. Бедный я человек! То, что не хочу, то делаю, а то, чего хочу, – того не делаю. Посему наша свободная воля и есть тот главный рычаг, благодаря которому мы можем выбирать: хотим ли мы жить по заповедям с Богом или предпочитаем…

– Отец, у нас все готово, ждем тебя, – обратилась к нему матушка. – Пойдемте, Алеша, к столу, после договорите с батюшкой.

По случаю праздника и присутствия почти столичных гостей, все принарядились. Даже круглолицая конопатенькая Нюша в новом, подаренном ей матушкой к Рождеству платье выглядела сегодня привлекательнее обычного. Она металась из кухни в общую комнату, уставляя стол скоромными закусками и горячим мясным, полыхая румянцем, каждый раз вспыхивая огнем, стоило ей взглянуть или случайно сойтись взглядами с Алексеем.

А он вдруг почему-то представил Маняшу и Леонида гуляющими по Елисейским Полям, и ему стало не по себе. «Ревность – это зависть к чужому счастью, – сформулировал Алексей. – Ну и пускай. Взять, да и нарочно жениться на такой Нюше, некрасивой, доброй и преданной, а что?..»

Перед трапезой родители и дети одаривали друг друга подарками. Галина и Алексей тоже получили подарки: Евангелие и копию украденной чудотворной иконы Старорусской Божией Матери.

Младших детей, накормив, отправили спать, взрослые тоже не засиживались за столом: праздник праздником, а завтрашних дел никто не отменял: с утра у батюшки отпевание, у матушки – хозяйство. В начале четвертого отправились на покой.

Галина и Алексей решили на другой день ехать.