На Юбилейном Архиерейском Соборе в числе более тысячи прославленных новомучеников и исповедников Российских, пострадавших в годы безбожной советской власти, был прославлен и Галинин дед, расстрелянный в тридцать седьмом году протоиерей Афанасий Преображенский. Не сразу узнала Галина эту потрясающую новость, а узнав, решили они вместе с сыном на новогодних каникулах поехать разыскивать дедовы следы в Новгородскую область, в село Николино – место его последнего служения перед расстрелом.

Икарусом они доехали до Новгорода, потом пересели на один из местных автобусов и по разбитым дорогам покатили дальше, в диковатую русскую глубинку. Зима выдалась теплая, бесснежная, по обеим сторонам дорог вместо белых пустынных степей и сказочных берендеевых лесов тянулись унылые серые пейзажи: заваленные автомобильными шинами и металлоломом канавы, покалеченные, будто недавно прошедшей неизвестной войной, деревья, непаханые, умирающие от заброса поля и, как погребальные кресты на погосте, то там, то здесь – скелетные останки храмов… Дома-развалюхи, со стелющимися по земле заборами, некрашеные, нелатаные, отвыкшие, как солдатские вдовы, от мужской хозяйской руки, доживали они свой век инвалидами, перемежаясь кой-где новыми каменными постройками разбогатевших предприимчивых граждан. И повсюду – помойки, помойки, годами не убираемый мусор из несгораемой и несгниваемой перестроечной пластиковой тары. О бедная земля наша! О мати – сыра-земля! О кормилица! Доколе будешь покорно терпеть пропивший твою и свою красоту народ! Доколе будешь смиренно ожидать избавления! Дождешься ли?..

Они въехали в село в быстро сгущающихся сумерках. Автобус остановился у сельского, из серого кирпича, магазина с железными решетками на окнах, прямо напротив большой побеленной и уже вновь облупившейся церкви и покатил дальше. Галина и Алексей вышли из автобуса, огляделись. Значит, вот здесь, в этой самой Покровской церкви, построенной новгородцами еще в шестнадцатом веке, и служил ее родной дед, отсюда его забрали в последний путь, а… семья? Что стало с ними? А вдруг кто-то еще чудом жив?..

Не сговариваясь, они вместе зашагали к церкви, обнесенной деревянным, кое-где повыбитым штакетником. Вокруг церкви, как и полагается, – погост, могилы с крестами, вечные жилища усопших почти в таком же примерно состоянии, как и временные – живых. Правда, кое-где прибрано, поставлены новые деревянные кресты…

Они подошли к огромным железным дверям, оказавшимся на запоре. Что делать? Идти к батюшке в дом? А если он живет не здесь? Если он приезжает служить из Новгорода?.. Галина уже жалела о своем легкомыслии. Надо было сперва как следует все разузнать, теперь придется расплачиваться за ее нетерпение.

Они вернулись в безлюдный магазин. Из продуктов – хлеб, подозрительного синеватого вида сосиски, растительное масло, конфеты, сахар, мука и множество разнообразных напитков: от пива до всевозможных местных и привозных, но одинаково, должно быть, самопальных водок и такого же, вероятно, качества вин. На каждой бутылке красовалась наклеенная горкой акцизная бумажная марка – гарантия неотравленной продукции, от которой тем не менее не один местный мужик, а то и баба отправились в мир иной.

Поздоровавшись с местной продавщицей, Галина спросила, живет ли в их деревне батюшка и где. Не расположенная к беседе угрюмая, лет сорока, баба не заинтересовалась издалека заезжими (по всему видать) гражданами. Не глядя на Галину, она нехотя ответила, что да, живет, и указала дом. Ну, слава Богу, не придется возвращаться, да и неизвестно, можно ли было бы им и вернуться, ведь наверняка местный автобус ходит не более одного-двух раз в день.

По зимней, как по осенней, распутице они помесили грязь в направлении поповского дома. Калитка оказалась заперта, но огонь в окнах горел, и это усталых путников обнадежило. Но как войти? Напуганные нелюбезностью продавщицы, они даже не спросили, как зовут местного батюшку, и решили просто покричать.

– Батюшка!.. Батюшка!..

Вместо батюшки показалась здоровенная лохматая дворняга и принялась бешено лаять, стараясь выскочить за забор. Галина с Алексеем невольно отпрянули от калитки.

На шум вышла женщина. «Матушка», – догадалась Галина.

– Матушка, мы к вам, – сказала она, обрадовавшись появлению человека. – Мы из Петербурга, к вам.

Женщина, привязав пса, подошла к калитке.

– Вам кого? – спросила она, тоже не совсем как бы и ласково.

– Понимаете, мы из Петербурга. Здесь в тридцатые годы, в этой церкви, служил мой дед, протоиерей Афанасий Преображенский, он недавно прославлен… как новомученик, вот мы и решили с сыном… приехать, чтобы посмотреть все, увидеть своими глазами… может быть, какие-то воспоминания, следы… родственники… Понимаете? – Она вглядывалась в лицо женщины, пытаясь увидеть, насколько воспринимаются ее слова. По всей видимости, матушка все поняла, потому что открыла засов и тихо сказала:

– Проходите. Отца Николая нет, он в Старой Руссе, скоро приедет.

– А вас как зовут?

– Матушка Лидия.

– Меня Галина, а это Алексей.

Вошли в сени, сняли грязную обувь, надели свои привезенные домашние тапки и только потом переступили порог.

Дом был самый обычный, деревенский. Из холодных сеней дверь вела прямо в большую кухню, из нее – в крошечную спаленку за занавеской и парадную комнату вроде гостиной, из которой, в свою очередь, разбегались двери в еще две отдельные каморки.

– Устали с дороги? Замерзли?.. Нюша! – крикнула матушка куда-то в глубину дома. Выскочила некрасивая девочка лет пятнадцати. – Ставь чайник, дочка. А вы садитесь, отдыхайте пока, – снова обратилась она к гостям.

– Да, матушка, вы не беспокойтесь… – начала Галина. – Мы не голодные… Мы с собой привезли… – И Галина стала выгребать продукты и гостинцы из сумки и ставить все на стол.

– Сейчас ведь еще пост… – как бы напомнила матушка, глядя на выставляемую Галиной снедь.

– Да мы знаем, это на Рождество.

– А вы сами-то как планируете? Останетесь на праздник?

– Если не прогоните, хотелось бы…

– Чего ж прогонять? Места хватит, как-нибудь устроимся.

Через четверть часа, помолившись, пили душистый травяной чай за большим поповским столом с какими-то очень вкусными постными пирогами (Нюшиного изготовления), вареньем и медом. Кроме Нюши за столом уселось еще двое ребятишек примерно семи и пяти лет.

– Это всё наши приемыши, – объяснила матушка. – Своих Бог не дал. И не то чтобы мы с батюшкой специально решали брать чужих деток, а как-то так, само собой вышло. Сначала вот она, – матушка кивнула на дочь, – появилась. Потом Шурка, он с отцом сейчас… Нам тут спонсоры машину старенькую подарили, так отец никак пока не освоит, а Шурка ездит, как будто он в машине родился, каждый винтик знает… Ну а эти двое, родные братики Тиша и Гриша, мамаша их совсем спилась, в прошлом году в канаве утонула, – просто рассказывала попадья. Белоголовые кудрявые дети улыбались, хитро-лукаво поглядывая на гостей, не чувствуя, по-видимому, никакого дискомфорта от рассказа матушки, словно и не о них шла речь. – А вообще-то мы с батюшкой сами из Питера. Я университет заканчивала, батюшка – Герцена, исторический. А здесь уже двадцать лет. Сначала дико казалось, потом ничего, привыкли. Народ здесь непростой. Знаете такое библейское определение – жестоковыйный? Вот нечто вроде того… Нет, в храм не ходят. Два раза в жизни: крестить и отпевать, – всё! Правда, крестить сейчас все меньше приходится, народ совсем рожать перестал, может, где по стране и рожают, а у нас в основном мрут. Каждый день почти батюшка по всему району мотается отпевать. Вот он им и говорит: как же это вы совсем не молитесь? Ведь вы в море ходите (у нас Ильмень-то морем зовут), каждый год тонете. Пришли бы помолились Николаю-то Чудотворцу, ведь ваше озеро совсем скоро приватизируют, уже на части всё поделили, что есть-пить будете, детей чем кормить? – Матушка махнула рукой. – Русский мужик все пропил. А то у нас недавно икону украли. Список с чудотворной Старорусской, семнадцатый век, огромная икона, почти два на три метра, как они ее уволокли? Не иначе бесы помогали… Нет, не нашли, какое там… у нас милиция только за деньги помогает, кто платит. У них один ответ: нет бензина. У нас храм шестнадцатого века, крыша течет, денег нет, я говорю: мужики, вы ж русские, хоть по рожденью православные, возьмитесь, залатайте во славу Божию. Куда там! Вы, говорят мне, деньги с нас каждое воскресенье стрижете, сами и латайте! Это ж надо так высказаться, стрижете! А уж деньги-то у нас… Три старухи, слава Богу, если придут, да полстарика… Чем спасаемся? Да вот батюшка каждую неделю в Старую Руссу ездит, лекции на курорте читает, что-то там продаем – крестики, иконки, да сюда людей на экскурсию привозят, свечи-записки, так-то редко кто жертвует, у простого народа денег не густо, а богачи – те лучше в кабаке да за границей прогуляют… О душе мало кто думает… А летом полегче, дачники, Москва, Питер, не все, конечно, но, бывает, что и приходят в храм, особенно на праздник… А так – свое хозяйство, без этого не прокормишься: куры, козы, огород… так-то не голодаем, конечно… Слава Богу за все. Иногда приезжаем в город… Ой! Царица Небесная, как там люди живут?.. Нет, у нас красота, у нас… сейчас, конечно, время не то, а летом!.. благодать. Был бы на земле рай, если б не человек, – со вздохом закончила матушка.

Подьехала машина, радостно загавкал пес. Накинув платок, матушка вышла на крыльцо встречать мужа. Через несколько минут в комнату вошел невысокий, плотного телосложения, с умным, добрым лицом отец Николай.

Галина и Алексей подошли под благословение.

– Вот, отец, наши гости, – представила Галину и Алексея матушка. – Родственники протоиерея Афанасия. Из Питера.

– Что ж, очень рады. Родственники, значит? – Он внимательно посмотрел на Галину.

– Я – родная внучка, а это мой сын – соответственно, правнук.

– Да вы садитесь, садитесь, пейте, я вот тоже сейчас к вам присоединюсь. – И он пошел мыть руки.

– Вам матушка уже, должно быть, доложила, ездим с сыном на заработки, – пошутил отец Николай, присаживаясь к столу. – Такое у нас с ним послушание. Сейчас народ немножко очухиваться стал от безбожия. Но каша в головах неимоверная. И опять наша пресловутая интеллигенция все путает. Везет экскурсоводша в наш храм отдыхающих захожан, те слушают матушкину лекцию, ставят свечи, пишут записки, все как полагается, а через пятнадцать минут та же экскурсоводша ведет, извините, весь кагал прикладываться к знаменитому местному камню-шептуну, яко неразумных язычников. И прикладываются ничтоже сумняшеся! Как вам это понравится? Вы, простите, кто по профессии? – обратился он к Галине.

– Я филолог, – ответила Галина и почему-то покраснела.

– Ну, это не страшно… Матушка у меня вон тоже филолог, однако всему здесь выучилась – и на клиросе петь, и коз доить… А вы, молодой человек?

Молчавший до сих пор Алексей слегка охрипшим от долгого безмолвия голосом произнес:

– Я на четвертом курсе исторического в университете.

– Ты смотри, мать, – коллега! – весело удивился отец Николай. – Ну-ну… Значит, прямые потомки отца Афанасия… – еще раз уточнил батюшка. – А я ведь уже и икону вашего деда заказал, обещали к Пасхе привезти. Да-а… неисповедимы пути Господни!..

В комнату вошел невысоконький и до того тщедушный паренек, что Галина никак не могла определить его возраст, на вид – лет четырнадцать, но, судя по тому, что он водит машину, уже, по меньшей мере, восемнадцать.

– Знакомьтесь, наш старший сын и главный помощник Шура. Не знаю, что бы я без него делал. Он и в алтаре, и по хозяйству, и куда поехать, что привезти – все он. И музыке учиться сестру свою Нюшку возит, голос у нашей доченьки оказался соловьиный. – Он одобрительно посмотрел на мгновенно зардевшуюся девушку. – В армию осенью повестка пришла, так чудеса – только поглядели на него, так сразу и отпустили. А мы и рады. Садись, Шура, не стесняйся, это наши гости из самого Санкт-Петербурга! – произнес отец Николай с подчеркнутым уважением. – Когда-нибудь мы с тобой туда съездим!

– Да, да, приезжайте, – поспешила с приглашением Галина. – У нас можно остановиться, будем рады.

– Спасибо, Галина. У нас ведь матушка тоже питерская, родная сестра там живет с семейством, а только мы с ней, как уехали сюда, больше не видались. Она нас вроде как за сумасшедших держит. Ну, в самом деле, нам с матушкой тридцати еще не было, как это – бросить Ленинград и в эдакую глушь, к медведям, к алкашам, как не сумасшедшие?

– И… не жалеете? – задала Галина глупый вопрос.

– Галина… как вас по батюшке?

– Сергеевна.

– Галина Сергеевна… а батюшка ваш жив?

– Н-нет… погиб… Его арестовали после войны… Умер в лагере от туберкулеза. Так написали в справке о реабилитации. Я… знаете, что хотела… У меня фотография есть отца Афанасия с семейством… – Галина торопливо раскрыла сумочку и вытащила завернутую в полиэтиленовый пакет фотографию. – Вот посмотрите. Это примерно двадцать второй год. Вот матушка Ирина… а это их детки… семь человек. Это мой отец, здесь ему… не знаю, годика три… Я думала, может, еще можно найти какие-то ниточки… может быть, кто-то из них жив… из детей, я имею в виду… я не знаю…

– Матушка, – обратился отец Николай к жене, – ты приготовь там для гостей что положено. А мы с Галиной Сергеевной чуток поговорим. Ну, все поели? Молимся! – И, встав из-за стола, он звучно запел «Благодарим Тя, Христе Боже наш…», перекрывая своим внушительным баритоном негромкие голоса Богом слепленного своего семейства.

После чая каждый занялся своим делом: малыши уносили со стола посуду, Нюша мыла ее в раковине на кухне, Шурка вышел во двор ставить в гараж машину, матушка стелила гостям постели в освобожденной для них комнате (всех четверых детей она сгрудила временно вместе). «Странно, – подумала Галина, – никто из детей не выразил протест, не закапризничал, все приняли родительскую волю как закон».

– Вот что, Галина Сергеевна… – начал отец Николай, когда они остались одни. – Я хочу, чтобы вы съездили, если хотите, даже завтра, Шурка вас отвезет, к одному старцу. Он живет не так чтобы далеко, но, как бы прикровенно, в пустыньке… вам понятно? – Галина кивнула. – Дотошный народ православный, который все на свете знает, помаленьку ездит к нему, но старцу за восемьдесят, а келейница его, матушка Людмила, уж больно люта, иной раз и не пустит, так что посетитель ни с чем и уедет. Я напишу вам записку для отца Феодорита, он вас примет. В тридцатые годы он, еще совсем мальчишка, сослужал отцу Афанасию, так что… может, вам что и откроется.

– Спасибо, отец Николай! – с чувством воскликнула Галина. – Спаси, Господи!..

– Ну вот и порешили. Спать ложитесь пораньше, а завтра, Бог даст, с раннего утра и отправитесь. Я бы и сам с вами поехал, но не могу, два прихода у меня сейчас, разрываюсь. Священник, как на грех, запил.

– Как это?.. – удивилась Галина.

– А вы думаете, враг рода человеческого только вас, мирских, искушает? О-ох, Галина Сергеевна! Тут такое подчас творится… соблазн сеять не хочется, а то можно бы порассказать. Сами-то вы как себя мните, прихожане вы или захожане? – спросил отец Николай с улыбкой.

– Ох, батюшка… боюсь, что все-таки захожане, – честно призналась Галина.

– Негоже внукам отца Афанасия быть захожанами… Ну да ничего, молитвами священномученика Афанасия Господь управит. Славный у вас сынок.

– Да, это теперь так, а раньше…

– Что ж, без искушений никто в Царство Божие не восходит, терпение надобно нам иметь. Самого Господа сатана искушал, а как сказано в Евангелии, «ученик не выше учителя», «Меня гнали, будут гнать и вас». Ладно, Галина Сергеевна, простите меня, грешного, я ведь могу так до утра празднословить. Ложитесь отдыхать, утро вечера мудренее.

Галина, хоть и устала за этот день, долго не могла заснуть. Не спал и Алексей, оба слышали, как за тонкой перегородкой тихо молился отец Николай, под этот молитвенный шепот дыхание Алексея постепенно успокоилось, он заснул, а Галина все еще ворочалась с боку на бок, невольно прислушиваясь ко всем звукам спящего дома: вот тикает будильник, отсчитывая все меньше и меньше минут для сна, вот заскрипела половица – кто-то из детей отправился в туалет, вот залаяла собака, вот кто-то проехал на автомобиле с включенной на всю мощь современной музыкой – бум-бум-бум! «Господи, и здесь нет покоя», – подумала Галина. Наконец все стихло, под самое утро она стала засыпать.

Их пожалели будить в самую рань, вместе с малышами они встали около восьми. Отец Николай уже ушел в храм, матушка хлопотала с завтраком, Нюша собиралась в школу. После завтрака матушка Лидия вручила Галине записку к отцу Феодориту, стали складывать в машину рождественские гостинцы затворникам. Наконец, помолившись на дорогу, отправились.

Галина села на переднее сиденье, Алексей сзади. Ехали молча по едва различимой в сумерках дороге, сначала по шоссе, потом свернули на проселочную.

– Долго еще? – спросила Галина.

– Не-ет, скоро. Хорошо – снега почти нет, а так бы ни в жизнь не доехать. Только уж к лету, как просохнет.

– Как же они живут? Без связи с внешним миром? – уточнила Галина.

Шурка пожал плечами.

– А чего им? Картошка есть, мука есть, сухарей насушат…

– А ты… общался с отцом Феодоритом?

– Н-ну… – неуверенно ответил Шурка.

– И – какой он?

– Он-то?.. Хороший… чудной. Старый очень.

– А чем – чудной? – продолжала выпытывать Галина.

– Ну как… Не знаю… сами увидите.

– А матушка Людмила?

Шурка поежился.

– Злющая.

– Злющая? Почему?

– Отец говорит: для смирения.

– Для чьего смирения?

– Должнó – приезжих.

Больше Галина не любопытствовала, мальчик прав: скоро всё сами увидят.

– А ты, Шура, кем хочешь стать? – снова спросила Галина, наблюдая, как он лихо ведет машину по бездорожью.

– Я-то?.. – Он замялся. – Не знаю…

– Наверное, мечтаешь водить большие машины?..

– Не-ет… – улыбнулся Шура. – Вообще мечтаю – диаконом. Только отец говорит, голос у меня не годится, силы нет. У диакона голос должен быть громкий.

– А почему дьяконом, а не священником?

Шура засопел и ничего не ответил.

– Диаконом бы хотелось… – повторил он. – А вы не знаете, можно как-нибудь голос… ну, чтобы усилить?

– Честно говоря, не знаю… Но я тебе обещаю, постараюсь что-нибудь выяснить. И тогда сообщу.

Как-то вдруг они оказались в красивом сосновом бору на берегу небольшого полузастывшего озерца. Две избушки – банька у самого края озера и жилой домик, повыше, обе дымили трубами. На громко тарахтевший в лесной глуши мотор не выскочила, не залаяла собака, только кот юркнул в приоткрытую на крыльце дверь. Следом за исчезнувшим котом появилась женщина в монашеской одежде с нестарым, но угрюмым и не предвещавшим ничего хорошего лицом. Она подождала, пока Шурка приблизится к крыльцу, и, не ответив на его приветствие, мрачно спросила:

– Кого еще притащил? Говорила ведь: старец болен, никого не принимает, чего таскаться зря.

– Матушка Людмила, у меня письмо…

– Давай. – Она протянула руку. – Ну?!

– Отец Николай сказал, лично отцу Феодориту в руки, – вздохнул Шурка, предчувствуя бурю.

– А я тебе говорю, дай сюда! Я сама знаю, что передавать отцу Феодориту, что не передавать! Мал ты еще со мной спорить! Ишь выискался, от горшка два вершка! Давай, говорю, или проваливай! Буду я каждого нехристя до отца Феодорита пускать, чести много! – кричала матушка так, чтобы слышали оставшиеся у машины Галина с Алексеем.

– Они не нехристи, они из Петербурга, – сказал Шурка примирительно.

– А по мне хоть из самой Америки! – Матушка плюнула на крыльцо и растерла плевок. – Невидаль какая – из Петербурга! – передразнила она Шурку. – И в Петербурге шантрапы полно!

– Ну и чего вы всегда шумите? Я, что ли, их по своей воле привез? Скажу отцу Николаю, что вы не пускаете, сами потом будете каяться.

– Ах ты щенок! Если я и буду каяться, не твоего это ума дело! Ясно? Отец Феодорит лежит, не встает, незачем ему глаза мозолить! Сказала: не пущу – не пущу!

Галине надоело слушать вопли монахини, она подошла к крыльцу и, поздоровавшись, негромко сказала:

– Матушка Людмила, вы нас простите, если отец Феодорит болен, разумеется, мы не будем настаивать на свидании, но у нас действительно… для нас очень важна эта встреча. Вы передайте только, что я – внучка священномученика отца Афанасия Преображенского… Если можно.

Монахиня искоса зыркнула на Галину и, вдруг потупившись, на удивление тихо и мирно произнесла:

– Проходите.

Гости не стали ждать вторичного приглашения, опасаясь, как бы глумливая монашка снова не передумала пускать их в дом, и, отстукивая грязь с обуви, вошли в жарко натопленную избу.

– Снимать не надо, – предупредила она Галину, расстегивавшую молнию на сапоге. – Вытрите только как следует. – Она подала тряпку.

Но Галина все-таки сняла сапоги, уж слишком не хотелось шлепать в грязной обуви по чистому полу. Вслед за ней остальные тоже поснимали башмаки.

– А ты, – оборотилась монахиня к Шурке, – смотри у меня! – И поднесла к его расплывшейся физиономии крепкий коричневый кулак. – Давай свое письмо, огарыш, не бойся, не проглочу. – И она с достоинством удалилась за занавеску.

Пока монахиня отсутствовала, гости с благоговейным вниманием рассматривали жилье. Стараниями матушки изба сияла чистотой, печь побелена, крашеный пол вымыт, домотканые половички постелены, посуда на полках отдраена до блеска, клеенка на столе свежая, красный угол заставлен большими и маленькими иконками, в основном бумажными. Вкусно пахло дровами и ладаном. Тишина стояла до звона в ушах, и только кот, сидя по-хозяйски на табурете, недовольно щурил на пришельцев свои зеленые глаза, словно ворчливый дед бурча под нос: ходят тут всякие, жить спокойно мешают.

– Идите, – сказала вернувшаяся на кухню монахиня Галине, – отец Феодорит зовет. Только не рассиживайтесь больно, батюшка плох. А ты, огрызок, марш в сарай, дров мне наколи, неча без дела болтаться, – приказала она Шурке.

– Если благословите… – начал весело паренек.

– Я тебя сейчас благословлю кочергой! – прикрикнула на него матушка. – Ступай вон!

Увернувшись от оплеухи, Шурка выскочил на крыльцо. Сырой, по-весеннему праздничный ветер разрывал серую мглу небес, и в сияющие лазоревые просветы било холодное январское солнце, заливая светом и опушку соснового леса, и ледяную озерную гладь, и самого Шурку, оглашенно застывшего на крыльце и тянувшего носом воздух: красота!.. Полюбовавшись на красоту Божьего мира, он вприпрыжку побежал к сарайчику исполнять матушкино послушание.

С замирающим сердцем Галина и Алексей вошли в комнату отца Феодорита. Он лежал на кровати на высоко взбитых подушках в облачении схимника и смотрел на вошедших черными, как угли, чуть подернутыми пеплом глазами. В комнате было полутемно (единственное маленькое окошко, полузадернутое шторкой, выходило на запад) и также белоснежно чисто. В отличие от кухонных, здесь висели старые, настоящие иконы, теплились разноцветные лампадки, и от этого полумрака, тишины и светящихся огоньков на душу спускался, обволакивая и убаюкивая ее, неземной, надмирный покой.

– Здравствуйте, батюшка. Благословите. – Она подошла к кровати и, опустившись на колени, сложила руки для принятия благословения.

– Бог благословит тебя, Галина, – ответил батюшка, осеняя голову ее крестом.

Галина поцеловала руку схимника и оглянулась на Алексея, как бы приглашая его последовать ее примеру.

– Это мой сын, Алексей.

Отец Феодорит благословил и Алексея и, помедлив, немного задержал его голову в руках.

– Садись, батюшка, на стул, – почему-то сказал отец Феодорит Алексею. – А мама пусть садится рядом со мной, – он указал на кресло, стоявшее у его изголовья и закрытое белым чехлом.

«Как это странно он выразился», – подумала Галина, но размышлять было некогда, всё потом. Она не успела ни о чем спросить, как отец Феодорит уже начал сам отвечать на ее вопросы:

– Отцу Афанасию я прислуживал мальчишкой, алтарником. Мне было лет пятнадцать – шестнадцать… Батюшка был из непоминающих…

– Это как?.. – недоуменно спросил Алексей.

– Я тебе потом объясню, – шепотом остановила его Галина.

– Декларация митрополита Сергия двадцать седьмого года разделила Церковь, Алеша. Большинство епископов и мирян не приняли той декларации, подчинившей Церковь безбожному государству, и прекратили поминать его имя за богослужением, – тихо и медленно продолжал батюшка. – Потом стали сажать тех, кто не согласился с Декларацией, потом, независимо от этого, – всех подряд… Один человек в лагере рассказывал мне во время войны, как в прощеное воскресенье в одном из московских храмов в двадцать девятом году митрополит Сергий просил прощение у народа… так искренне, с такой печалью и болью, что всем стало его жаль… и даже те, кто не причащался у митрополита и его клира, подошли к нему под благословение… Он все понимал… он мог бы сказать народу: все попытки примирения с властью, все уступки ей бесполезны… Власть ведет Церковь к уничтожению, церковные люди страждут не потому, что они совершают политические преступления, но за одну только веру… Он мог бы отказаться от союза с властью, распустить свой Синод и идти на Голгофу… как пошли многие сотни тысяч… Но он выбрал другой путь… Он согласился подтвердить ложь, что в тюрьмах и лагерях сидят за политические преступления, что гонений со стороны власти нет, что уничтожение Церкви есть дело самого народа…

Из глаз батюшки привычно и тихо катились слезы, он их не замечал. Все молчали.

– Я читала об одном поразительном факте, – прервала наконец молчание Галина. – Когда митрополит Сергий получил телеграмму о смерти в тюрьме архиепископа Илариона, он заплакал. Но когда его попросили отслужить панихиду по усопшему, он отказался, мотивируя тем, что нет разрешения от властей. Представляете, какой ужас! Власть должна разрешать или не разрешать молиться Церкви! Власть лишила Церковь права на молитву! Это… катастрофа!

Снова помолчали. Слишком тяжело было обо всем этом говорить.

– Сатану перехитрить невозможно… С сатаной невозможно идти на компромисс… Сатане всегда нужно говорить твердое «нет» и идти умирать… Многие так и делали…

– Батюшка, – начала Галина, – а как же вы?.. Вы говорили, что тоже были в лагере…

– Божией милостью был… Отца Афанасия арестовали в последний раз в тридцать седьмом году. Храм закрыли, как говорилось, по просьбе трудящихся, клуб сделали. Народ – кто постарше – посетовал, поплакал, а молодежь – вся к свободе и прогрессу двинулась. Энтузиазм был огненный. Весело было старый мир-то крушить. Аж дух захватывало. Суды в школе устраивали над… прости, Господи, Иисусом Христом. Какие-то вины Ему представляли и присуживали… расстрелять. – Батюшка перекрестился. – Помню последнюю Пасху перед батюшкиным арестом. Утром после литургии народ крестным ходом вокруг храма идет, а парни… озорники… уж не знаю, когда они на крышу залезли, сверху на своих мамаш и папаш мочатся… Было и такое на Святой Руси… А меня уж в тридцать восьмом подгребли. Тогда и старосту нашего арестовали, и еще тройку-пяток крепких мирян за то, что на дому молились… Без малого двадцать лет с перерывами в местах отдаленных… В перерывах-то и монашество принял… Слава Богу за все… Каких людей зато повидал! Господи!..

– Батюшка, а что с семьей отца Афанасия стало, не знаете?

– Матушку никуда не брали на работу, уж она просилась – на любую, лишь бы прокормиться с детками, хоть как. С огорода жили, да кто Христа ради подаст – младшеньких побираться по деревням отправляла. А тут вскоре – война, немцы. Старики говорили: по грехам. Каялись, молились. Молодежь вся на фронт ушла. Да почти все и полегли. Бои здесь шли страшные… Матушка ваша, говорят, перед самой войной умерла, могилку-то ее вам отец Николай показал – нет еще?.. А деток по детским домам разобрали… А старшие еще при отце Афанасии разъехались кто куда…

– А вы здесь как?

– Здесь я на покое. Матушка Людмила меня опекает, спасибо ей. А вы внучка отцу Афанасию по отцу, по матери?

– По отцу. Отец – Сергей Афанасьевич. Педагогический техникум закончил перед войной. Это, я думаю, он свое происхождение как-то скрывал, иначе его бы до идеологической работы не допустили. Потом, правда, он все же решил стать священником, но в сорок восьмом его арестовали, через несколько лет он скончался в лагере. Я вот, если позволите… – Галина торопливо раскрыла сумочку и передала батюшке фотографию отца Афанасия с семейством.

Отец Феодорит приблизил фотографию к лицу, и слезы из его угольных очей побежали быстрее. Он медленно и широко перекрестился.

Глядя на него, заплакала и Галина.

– Может, кто-то из семьи еще жив… – сказала она, вытирая платком глаза.

– Богу все возможно, деточка. Да нам не все знать дано.

– Батюшка, я что еще хотела спросить… – У нее столько было вопросов!

Когда она ехала сюда – вопросы роились в голове как пчелы, но вот она сидит пред старцем и тоже святым человеком и не знает, о чем самом важном его спросить. Вроде все и так ясно. Ясно, что все ее родные давно сгинули, погибли, а если кто и остался в живых… об этом она никогда не узнает. Спрашивать о себе – уже не стоит. О сыне… боязно, вдруг что услышишь нехорошее? И она почему-то спросила:

– Батюшка, а почему нас все ненавидят… русских?

Отец Феодорит помолчал, потом произнес:

– «Если мир вас ненавидит, знайте, что Меня прежде вас возненавидел. Если бы вы были от мира, то мир любил бы свое; а как вы не от мира, но Я избрал вас от мира, потому ненавидит вас мир. – Если Меня гнали, будут гнать и вас…» Это относится ко всем, кто следует за Христом.

– Но разве русские сейчас следуют за Христом?.. Вы же видите, за чем или, вернее, за кем следуют теперь русские… куда все идет?..

Батюшка ничего не ответил и прикрыл глаза. Она его утомила? Зачем она спрашивает? Разве она сама не знает? Разве она не читала пророчеств? Разве еще сто лет назад не говорили отцы: если не покается народ… Не покаялся. Но, может, еще есть надежда?..

– Читайте Евангелие… – прошелестел одними губами отец Феодорит. – Там все… Трезвитесь и бодрствуйте… Не угашайте светильника, как неразумные девы… И наблюдайте времена и сроки… жатвы… Живите по заповедям и будьте готовы в любой момент предстать пред Господом. Этого довольно, чтобы спастись.

– Но как же другие? Народ, дети – гибнут в грехах…

Батюшка снова помолчал.

– Когда Антоний Великий, основатель вселенского монашества в четвертом веке, задавал подобные вопросы Господу, Тот ответил ему: Антоний, себе внимай!

– Но это же эгоизм!

– А батюшка Серафим говорил по-другому: стяжи дух мирен, и тысячи вокруг тебя спасутся.

«Да, это правда, – подумала Галина, – мы все спасаем человечество… большевики хотели осчастливить народ – и погубили народ. Батюшка Серафим спасал себя и – скольких он и спас, и до сих пор спасает!..» И вслух спросила:

– Батюшка, а вам здесь не страшно? Вон у отца Николая бандиты недавно чудотворную икону из храма украли…

– Все в Божьей воле, – тихо ответил старец. – Сказано: ни один волос не упадет…

Дверь отворилась. Тихонько вошла матушка Людмила и встала у порога немым укором, давая понять пришельцам: пора. Пришельцы укор приняли, Галина поднялась с кресла.

– Спаси вас, Господи, отец Феодорит. Здоровья вам и долгих лет жизни. Простите нас, грешных, и благословите на дорогу.

Крестя Галину, старец прошептал:

– Не печалься, матушка, сын у тебя хороший, не осрамит род ваш. Послужит Господу… Иди сюда, Алеша, наклони голову… – Перекрестив Алексея, старец надел ему на шею крест и поцеловал в лоб. – Храни, Господь.

Галина ужаснулась, как это отец Феодорит узнал, что на Алексее и впрямь нет креста. Сколько раз она ему покупала и просила носить… а теперь вот сподобился получить от самого старца, теперь уж, надо полагать, не снимет.

Умягчив сердце матушки Людмилы горкой наколотых дров и привезенными к Рождеству гостинцами, попив с сухариками чайку на дорогу, они отправились восвояси. Матушка проводила их до машины и даже расцеловалась с Галиной, подарив ей и Алексею на прощанье по бумажной иконке на молитвенную память.

– Молитесь обо мне, грешной рабе Божией Людмиле, – сказала матушка, – и я о вас буду молиться. А ты, непутевый, – оборотилась она к Шурке, – кланяйся отцу с матерью, благодари за гостинцы, что не забывают нас, грешных, пусть приезжают, всегда рады. Ну и все езжайте с Богом! Что-то мне погода нынче не нравится… – И она еще долго стояла и крестила и отъезжающих, и машину, пока они не скрылись окончательно из глаз.

Тогда она еще раз взглянула на небо, вздохнула, перекрестилась, утерла слезу и пошла в дом.

Всю обратную дорогу ехали молча. Погода и в самом деле переменилась. Ветер снова нагнал туч, они сгустились, затягивая плотным белесым полотном горизонты, опускаясь все ниже и ниже над головой, пока не повалил густыми хлопьями снег. На счастье (по молитвам отца Феодорита и матушки Людмилы), они успели выехать на шоссе.