Леонид приехал только в августе, когда у Галины гостили Юрины двоюродные внучатые племянники: Федор и Маняша. Ирина снова оказалась в положении, и Юра попросил свою бывшую жену приютить его молодых родственников у себя. «Потерпите недельку, тем более что дети замечательные, да и Алексею, думаю, интересно будет с ними пообщаться».

Очаровательные брат и сестра, прекрасно говорившие по-русски, с простыми, естественными манерами, свободными и скромными, сразу понравились Галине.

Федор, уже окончивший Сорбонну, и Алексей были ровесники, Маняша на пять лет моложе, ей шел двадцатый год, она перешла на второй курс медицинского факультета.

Девушка была хороша: худенькая, стройная, сероглазая, с длинными пушистыми каштановыми, слегка вьющимися волосами и приветливым, по-детски трогательным, всегда готовым раскрыться в улыбке лицом. Все в ней вызывало симпатию, на нее хотелось смотреть и смотреть без конца и любоваться, что Алексей и делал, явно и тайно, не в силах отвести от девушки зачарованный взгляд. Ее брат, такой же милый и симпатичный, горел пылкой и романтической, книжной любовью к России, так что Галина очень опасалась, как бы его горячая любовь не разбилась вдребезги от соприкосновения с действительностью.

Вся молодая компания отправилась в Мариинский слушать «Хованщину», когда неожиданно позвонил Леонид и сказал, что только что прилетел и хотел бы сразу прийти к Галине, если она не занята. Она обрадовалась и растерялась: конечно, она не занята, приходи. Ей показалось, он похудел и даже как будто бы стал выше ростом; в дорогих очках, с модной небритостью, он выглядел очень импозантно. Пришел с цветами и коробкой конфет – вероятно, успел купить в аэропорту.

– Леня, я не знаю, что тебе сказать в утешение… – усаживая гостя на кухне и ставя чайник, начала Галина.

– Ничего не надо говорить, Галина Сергеевна. Я в порядке. Последние десять лет мы так редко виделись с мамой, что я совсем от нее отвык и как-то не чувствую, к своему стыду, того, что называется невосполнимой утратой.

Галина не нашлась, что на это сказать, кроме того, что это грустно и что мама сама очень переживала, что они так редко общаются.

– Что поделаешь, так сложилось, – отвечал Леонид. – Зато с отцом мы видимся довольно часто, я даже помог ему открыть туристическую фирму в Израиле. Вот через пару дней снова лечу к нему. Вообще дел по горло, так что грустить некогда.

– Ну, что ж… все-таки не забывай, как бы там ни было… маму. Может, в церковь когда зайдешь, свечку поставишь…

– Да я… как-то… не верю во все это, Галина Сергеевна.

Галина промолчала.

– Да!.. Я ведь должна отдать тебе ключи и… как-то надо решить вопрос с рыбками.

– С чем? – не понял Леонид.

– Ну… рыбки в аквариуме…

– А… Господи! Ну, выкиньте их, я не знаю…

– А может, в детский дом отдать?

– Конечно, отдайте в детский дом!

– Послушай, Леня, я должна с тобой обсудить одну вещь… А ты не голодный? У меня и суп есть, и второе…

– Нет-нет, спасибо. Чая достаточно.

– Ну, смотри, а то налью тарелочку…

– Ну, давайте. Я в самолете, правда, поел…

– Вот и хорошо, времени уже сколько прошло… – И она поставила разогревать суп. – Дело в том, Леня… – Ей был неприятен этот разговор с молодым человеком. – Я осталась должна твоей маме за ремонт… даже не знаю, сколько, очень большую сумму. Но теперь… мы должны с тобой примерно посчитать, чтобы я могла выплачивать постепенно эти деньги тебе…

– Галина Сергеевна, давайте сразу договоримся, – перебил ее Леонид, – вы нам ничего не должны и ничего выплачивать мне не будете, это абсурд.

– Но мама согласилась…

– Мама согласилась, чтобы не обижать вас. Более того, я, собственно, пришел вам сообщить, что согласно маминому завещанию я должен передать вам сто тысяч долларов, что я и собираюсь сделать, как только войду в наследство.

– Какие сто тысяч?.. – испугалась Галина. – Зачем?

– По завещанию. Мама хотела оставить эти деньги вам.

От этой новой непрошеной подачки ее бросило в жар.

– Нет, Леня… это невозможно. Я не возьму, – сказала она твердо.

– Галина Сергеевна, я должен исполнить завещание своей матери, а что уж вы с ними будете делать – воля ваша.

– А я тебе говорю, что никаких денег не возьму! – вспыхнула Галина. – Это… это просто… нехорошо! И давай больше на эту тему…

– У вас суп выкипает, – сказал Леня.

– Ах да!.. – Она выключила горелку и, повернувшись спиной к плите, не глядя на Леню, тихо произнесла: – Неужели ты не понимаешь – это как-то все… унизительно, это странно!..

– Нет, не понимаю, – пожал плечами Леонид. – У вас сын еще учится. Да и… я же знаю ваши зарплаты! Смех и слезы!

– Ну хорошо, Леня, давай этот бесполезный разговор теперь оставим. – Она налила в тарелку суп, поставила перед Леонидом. – Ешь. На второе плов из баранины. Дети приготовили. – И на недоуменный Ленин взгляд пояснила: – У нас гости, Алешиного отца родственники из Франции, седьмая вода на киселе. Славные!.. Хочешь познакомиться?

– Нет, спасибо, я тогда лучше пойду, не буду вас отвлекать. У меня у самого дел по горло.

– Нет уж, пожалуйста, будь добр, поешь, дела не убегут.

Он быстро дохлебал суп и, поблагодарив, заторопился к выходу.

– Ты надолго? – спросила его Галина уже в дверях.

– Думаю, на пару дней. Не знаю, что делать с квартирой. Ладно, посмотрим. Ключи пусть будут пока у вас. Да, я ведь должен, наверное, что-то уборщице… вот, возьмите. – Он отсчитал деньги. – Достаточно?

– Это много.

Но Леня махнул рукой.

– Ты не пропадай, – сказала ему Галина. – Ты помни, что это и твой дом. Слышишь?

– Да. Спасибо.

На лестнице раздались молодые голоса и смех, открылась дверь – вошел Алексей с гостями.

– Вот! Очень кстати! – обрадовалась Галина. – Знакомьтесь, сын моей самой близкой подруги Леонид. Остальное он сам про себя расскажет.

Распахнув пушистые ресницы, Маняша посмотрела на него ясным, доверчивым взглядом и улыбнулась. Этого живого ясного взгляда и радостной улыбки оказалось достаточно, чтобы Леонид остался.

Остаток вечера они провели всей компанией на кухне за семейным столом. Леонид солировал и был, казалось, в ударе; он оказался довольно начитан, много ездил, много повидал и умел интересно рассказывать о своих впечатлениях. Молодые люди, да и сама Галина, ни разу не выезжавшая за границу, слушали его речи как зачарованные. Разошлись во втором часу ночи, договорившись завтра встретиться опять и придумать что-нибудь интересное.

Интересного оказалось так много, что в результате он не поехал через пару дней, как намеревался, к отцу в Израиль, а целую неделю возил своих новых друзей по городским и пригородным красотам на взятой напрокат машине, оплачивая все музеи, театры и рестораны, с твердостью отстраняя любые попытки молодых людей вытащить тощие свои кошельки. В конце концов «иждивенцы» смирились со своей ролью, видя, что Леониду доставляет удовольствие тратить на них деньги.

Устав от чуть не круглосуточных культурных программ, в субботу за завтраком (Леня приходил теперь каждый день завтракать к Галине) Маняша предложила поехать всем по святым местам. Брат поддержал ее просьбу, сказав, что давно мечтал посетить Александро-Невскую лавру и Смоленское кладбище. Для Лени желание Маняши уже сделалось законом, Алексей, естественно, не возражал. Уступая безо всякой борьбы первенство Лене, чувствуя во всем его подавляющее превосходство, он даже не пытался ухаживать за Маняшей и ужасно страдал от ревности. Девушка вела себя с обоими кавалерами одинаково ровно, дружески, словно не догадываясь о той буре, которую она невольно произвела в их сердцах, а может, и в самом деле не догадываясь. Зато догадывалась Галина, но что она могла сделать!..

Было и еще одно обстоятельство. Каждый раз, встречая красивую порядочную девушку (такие водились и в университете), он почему-то мучительно начинал вспоминать Веру, столь нелепо прожившую свою коротенькую жизнь, и его сердце разрывалось от жалости к погибшей возлюбленной. Он не знал, чем бы он мог теперь ей помочь, чем помочь оставшемуся лежать в горах Вовке, но чувство вины с каждым воспоминанием о них, как о жертвах какого-то невидимого, несознаваемого и беспощадного врага, становилось все более отчетливым и жгучим.

– Между прочим, здесь похоронены мои прабабушка и бабушка по отцу, вернее, по отчиму, – поправился Алексей, когда они пришли на кладбище.

Маняша округлила глаза.

– Серьезно? Ты покажешь их могилы?

– Покажу… Правда, я давно здесь сам не был… – смутился Алексей.

– Хорошо, – сказал Федя. – Но сначала – к часовне.

Леонид шел в сторонке, впервые за все время общения отстраняясь от главной роли. Он не разделял этого кладбищенского интереса своих друзей. Рассказывать истории здесь вроде бы было неуместно, платить – не за что. Он шел, помахивая веточкой, сорванной с какого-то куста, впервые, пожалуй, задумавшись о том, что у его матери нет могилы и что мать освободила его даже от единственной заботы о ней – поставить ей памятник.

Он не вошел в часовню вместе со всеми, остался стоять у входа, смотрел, как люди, крестясь и кланяясь, входили и выходили, что-то шептали, засовывали во все щели какие-то записочки. «Это в нашем-то веке!» – то ли с возмущением, то ли с сарказмом думал Леонид. Любопытство к святым местам его французских друзей не смущало – оно вполне вписывалось в разряд культурных программ для иностранцев, тем более с русскими корнями. Но когда он увидел, что и Маняша засовывает свою записочку в какую-то щелочку в стене, он не выдержал и, иронично улыбаясь, сказал:

– Ты бы лучше отдала эту записку мне. Уверяю, я гораздо быстрее исполню твою просьбу, чем Ксения блаженная.

– Ты сам не понимаешь, что говоришь! – сказала она, побледнев, и с возмущением отвернулась.

Он моментально понял, что дал промах, и, желая исправить впечатление от своего легкомысленного предложения, извинился:

– Прости, пожалуйста. Это всего лишь шутка.

– Очень глупая, – ответила, все еще сердясь, Маняша.

– Согласен. И от всего сердца прошу прощения, – серьезно сказал Леонид. В его планы совсем не входило с ней ссориться, тем более из-за такого пустяка.

– Ну, хорошо. Если ты искренне раскаиваешься, то прощаю, – сказала девушка.

– Конечно, искренне, – обрадовался Леонид. – Вот, если хочешь, я и сам… – Он тут же вытащил блокнот и, что-то быстро написав, засунул записочку в ту же щель, что и Маняша.

Девушка засмеялась.

– Теперь посмотрим, чья просьба будет быстрей исполнена! – весело воскликнул Леонид.

– А ты что, – вдруг остановившись и с любопытством глядя ему прямо в глаза, спросила Маняша, – ты что, совсем неверующий?

Он не ожидал такого прямого вопроса в лоб и смутился.

– А что, надо обязательно?.. Для тебя это так принципиально?

– Для меня – да, но… я не собираюсь никому навязывать… Просто интересно.

– Что?

– Ну… как это можно – не веровать? – Она смотрела на него с нескрываемым любопытством, чуть улыбаясь, и ему стоило большого труда удержаться от соблазна поцеловать ее прямо сейчас в этот удивленно полуоткрытый детский рот, здесь, на этом многонаселенном живыми и мертвыми людьми кладбище.

– Легко, – сказал он с потемневшими за стеклами очков глазами, подавляя поднявшееся в нем желание. – Вы просто перекладываете свою ответственность на другого, а мы…

– Маняша, мы уходим, – вовремя прервал их беседу Федор. – Пойдем искать нашу могилу. – И, обращаясь к Лене, сказал: – Как хорошо, что у блаженной Ксении так много народа.

Леня ничего не ответил; еще несколько секунд побуравив ее глазами, по-хозяйски взял за руку и с трудом, переключаясь на другой тон, сказал:

– Мы идем.

Больше часа водил их Алексей по заброшенным уголкам старого кладбища, отыскивая могилу Клавдии Петровны Соваж и подзахороненной в эту же могилу Юриной мамы. По неметеным дорожкам они медленно шли, переходя от одной могилы к другой, часто останавливаясь у привлекавших их внимание памятников, порушенных крестов из дорогих гранитов, полуразвалившихся часовен и мраморных, оплакивающих умерших христиан ангелов, разглядывая имена и надписи на надгробиях всех этих генералов, купцов и священнослужителей, упокоившихся в более счастливые для России времена.

Леня шел позади всех, скучая, и время от времени поглядывая на стройную девушку в длинной малиновой юбке и белой ажурной кофточке, которая столь легко и, по-видимому, надолго овладела всеми его помыслами и желаниями. К своим двадцати восьми годам он имел уже богатый опыт общения с женщинами, начиная от пятнадцатилетней одноклассницы Марины, с которой они вдвоем прогуливали школу, пока Татьяна моталась челноком по Турции и Польше, и заканчивая израильской девушкой русского происхождения Полиной, которая вот уже неделю напрасно ждала его в Тель-Авиве и забрасывала теперь негодующими эсэмэсками.

– А почему у вас везде такое разорение? – спросила Маняша.

– Ну, понимаешь… – покраснел Алексей. – Была революция, потом война…

– У нас тоже была революция и война… – начала Маняша.

– У нас не было большевиков, – сказал Федор.

– Да? А все эти Мараты – Робеспьеры и компания, они кто?

– Наши большевики не были так долго у власти.

– Я думаю, друзья мои, – сказал Леня, – все гораздо проще. У всех этих покойников уже давным-давно нет родственников, некому ухаживать, вот и все.

– Вот она! – закричал Алексей. – Нашел! – Он бросился к черной гранитной громаде и стал расчищать то место на постаменте, где была надпись. – Вот, видите? Генерал от инфантерии Александр Игнатьевич Соваж… – прочел Алексей.

– Это кто, муж? – спросила Маняша.

– Нет, муж пропал после революции. Наверное, родственник. Может, его отец. Фамилия Клавдии Петровны – Соваж, по мужу. А вот ее маленький крестик. Видите, тысяча девятьсот пятьдесят восьмой год. Это она умерла. А родилась… в тысяча восемьсот семьдесят шестом. А вот тут, в этой же могиле, – мама моего отца, то есть отчима, Юрия Петровича… Елена Павловна… Клавдия Петровна была ее теткой по матери…

– Погоди, погоди… – прервала его Маняша. – Мама Юрия Петровича – это же выходит и наша родственница! Федя, ты представляешь? – И она стала быстро соскребать налипшую грязь и паутину с простенького железного крестика, которые ставились в советское время тем, кто предпочитал красной звезде крест.

– Ну да, конечно! – возбужденно воскликнул Алексей. – Мама Юрия Петровича родила его во время войны от Анатолия Викторовича Шабельского, родного брата вашего деда Александра Викторовича Шабельского. А фамилия Мельников – от пропавшего без вести ее мужа! Поэтому Юрий Петрович тоже Мельников.

– Как все у вас сложно, – усмехнулся Леонид. – Значит, твоя фамилия Шабельская? – спросил он Маняшу. – Очень приятно.

– Нет, мы по отцу Шуваловы.

– А!.. Старая русская элита, – еще раз усмехнулся Леонид. – Слушайте, графиня, перестаньте копаться в грязи! Здесь даже руки негде помыть.

– Ну ты же видишь, сколько здесь мусора… – Она сделала из веточек веник и теперь подметала землю вокруг памятника, желая навести хоть какой-то порядок. К ней присоединился Федор, он быстро сгреб слежавшуюся листву и стал вырывать с корнем бурьян. Через несколько минут могила приобрела если не цивилизованный вид, то, по крайней мере, вполне опрятный.

А Алексею сделалось вдруг невыносимо стыдно. Никто из них, включая Юру, почему-то не озаботился поставить матери нормальный памятник, и вообще он не помнил, когда они были здесь в последний раз, и он дал себе слово отныне следить за могилой и не допускать такого позорного беспамятства.

Когда Федор и Маняша покончили с работой, Леонид вытащил из сумки маленькую бутылочку с остатками минеральной воды и полил Маняше на руки, демонстрируя свою нежную заботу.

– Куда теперь? – спросил он девушку.

Она, быстро взглянув на брата, коротко ответила:

– В Петропавловский собор.

– А может, лучше отобедаем? Что-то как-то уже… а?.. – вздохнул Леонид, но, никем не поддержанный, покорно согласился. – Ну что ж, в собор так в собор. – И он повез их на Петроградскую.

Во вновь недавно освященной усыпальнице всех русских императоров шло всенощное бдение. Прихожан собралось немного, еще мало кто из православных знал о проводимых здесь регулярных службах.

После первого всероссийского послереволюционного разграбления, которому подверглась, разумеется, и царская усыпальница, нетронутым оказалось только архитектурно-барочное белоснежно-золотое великолепие алтаря и царских врат. Но и при таком вынужденно скромном остатке всех входящих неизменно охватывало невольное чувство благоговения и трепета от соприкосновения не только с Небесным Владыкой, но и с земными, чьи останки покоились по обеим сторонам храма.

Алексей стоял у правого придела за спиной у небольшого, из четырех человек, церковного хора, с интересом вчитываясь в надписи на золотых табличках императорских мраморных надгробий. «Императоръ всероссийский и пр. и пр. и пр. и самодержецъ…» «Императрица всероссийская и самодержица…» Как странно волновали его эти старинные слова: «самодержецъ», «самодержица»… С этой стороны их целых четыре! Екатерина Первая, Анна Первая, Елисавета Первая, Екатерина Вторая! Каждая из этих восемнадцатого века женщин с потрясающей судьбой знаменует целую эпоху… Из самодержцев здесь только двое: Петр Великий (ему одному бюст и золотые медали на надгробии за всевозможные заслуги перед отечеством, хотя отечество до их пор спорит, чего больше принес Великий – добра или зла) и Петр Третий, несчастный, нелюбимый и убиенный женой, и тоже Великой, Екатериной… Интересно, как много убиенных у нас царей! Петр Третий, Павел Первый, Александр Второй, наконец, святые царственные мученики – Николай Второй и все его семейство… Когда-то, в детстве, Алексей, конечно, бывал в Петропавловском соборе с мамой или с отцом, в смысле с отчимом, короче с Юрой (он уже давно путался в именованиях своего бывшего отца). Но только теперь возникло в нем это удивительное ощущение – реального присутствия (здесь и сейчас) всех этих самодержцев и самодержиц, столь страстно и властно вершивших когда-то и свои судьбы, и судьбы отечества, а ныне предстоящих всей царственной толпой пред лицом уже не своих, но неизвестно чьих подданных.

Он представил себе эту картину: как знакомые всем по многочисленным портретам российские императоры, в военных костюмах, при шпагах и орденах, и императрицы, в усыпанных бриллиантами кринолинах, молчаливо стоят и смотрят на своих потомков, тех, которые стали жить после них, спустя двести, триста лет… Ничего больше не происходит. Все только стоят и смотрят друг на друга, разделенные невидимой непереходимой чертой… Они, прозревшие, знают больше нас и смотрят на нас с сочувствием и скорбью. А мы, незрячие, – только с любопытством и страхом и, может быть, с благоговением… Что мы можем друг другу сказать? Они, как могли, строившие великую империю, и мы, промотавшие не только наследие своих отцов, но и самих себя… разграбившие свои могилы, осквернившие свои святыни… Как можем мы друг друга понять: они – молящиеся, мы – безумные?.. («Сказал безумен в сердце своем – несть Бог!») Как можем услышать: они – строители, мы – разбрасыватели камней. Они – воины, мы – трусы. Они – мужчины и женщины, мы – голубые и розовые, ни то ни се!..

Кто-то легко тронул Алексея за плечо, он обернулся.

– Ты не знаешь, а где здесь место захоронения царственных мучеников? Я обошла весь собор… – зашептала Маняша.

– Не знаю, надо спросить служителей… – И они вместе направились к выходу.

Зал, где были захоронены так называемые останки царя-мученика Николая и его семьи, оказался уже закрытым, и они вышли на улицу.

– Как странно, – сказал Федя, – в Москве на Красной площади – лжемощи Ленина, здесь, в императорской усыпальнице, – лжемощи членов царственной семьи…

– А разве это не подлинные останки? – спросил Леонид.

– Ни Церковь, ни верующий народ этого не признают.

Леонид пожал плечами, ему это было неважно. Он хотел есть. Кроме того, ему давно уже пора было уезжать, судя по всему, никаких легких побед здесь ему не предвидится, и разумнее всего распроститься с новыми друзьями уже сегодня. В конце концов, к Маняше он может нагрянуть прямо в Париж, еще и лучше, никто не будет мешать.

– Друзья мои, к сожалению, я должен вас завтра покинуть, дела! Не желаете ли совместный прощальный ужин?

– Странное решение… – сказала Маняша. – Ты ничего нам не говорил…

– Ты, кажется, немного огорчена? – спросил ее Леонид, отставая от приятелей и слегка беря ее под руку.

– Вовсе нет, – покраснела девушка. – То есть… просто неожиданно…

Леонид засмеялся.

– Не смущайся, я ведь все понимаю.

– Что ты понимаешь? – недоуменно спросила Маняша.

– Все. Когда вы возвращаетесь домой?

– Через неделю. Мы еще на несколько дней в Москву.

– Я приеду к тебе в Париж, – сказал Леня и сжал ее локоть.

Она еще сильнее покраснела и попыталась высвободить руку.

– Зачем?

– Затем, что я люблю тебя, и ты меня тоже.

Она ничего не успела ответить, только изумленно вскинула на него ресницы от такого наглого заявления, а он, быстро прижав ее к себе, поцеловал в губы.

– Ты… ты… это нечестно! – только и смогла выговорить, в негодовании вырываясь от него, Маняша и побежала догонять Федора и Алексея.

Весь вечер она старалась избегать оставаться с ним наедине и даже попрощалась с ним подчеркнуто сухо, не отходя от брата. Леонид только посмеивался про себя, снисходя к ее девичьей неискушенности и нисколько не смущаясь ее реакцией. Напротив, ему стало даже весело от предчувствия нелегкой победы, а что она рано или поздно случится, в этом он нисколько не сомневался.

На другой день после отъезда Леонида уехали в Москву и Федор с Маняшей.

Что можно понять в чужой стране, впервые проведя в ней несколько дней или даже недель? Совсем не такой воображали они Москву. В их книжном представлении это был все еще сказочный город-терем, город-сад, город сорока сороков. Вместо этого средневекового великолепия им предстал новый бушующий Вавилон, в котором они по крупицам, как ученые археологи, разыскивали старую столицу русских князей и первых царей. Но и в таком вавилоно-американском виде она все равно покоряла своей ширью и мощью; тем умилительнее сердцу казались все эти чудом оставленные нам островки древней старины, милые церквушки, уводящие в провинциальную тишь чýдные московские дворики, сохранившие свои благозвучнейшие для русского слуха названия улочки-переулочки. Как в капле воды, как в зерне, воскресающем от живительной благодати земли, хранился в этих чудо-святынях нерушимый код русского православного царства, данный ему от Бога и посему неистребимый, неиссякаемый. И умрет этот код только вместе с последним православным, пожелавшим сложить голову за Святую Русь…

Свою неотъемлемую, принадлежащую им генетически русскость они почувствовали именно здесь, в Москве. Бродили ли они по залам Третьяковки или по аллеям Новодевичьего, кланялись ли мощам преподобного Сергия, игумена Радонежского в Троице-Сергиевой лавре, любовались ли панорамой Кремля – всюду над ними витал тот русский дух, которого так жадно искала и к которому стремилась из дальнего зарубежья молодая душа, выпестованная их родными любовью к России. И когда, возвращаясь дневным поездом в Петербург (они летели во Францию из Петербурга) почти всю дорогу в молчании, наполненные теми непередаваемыми впечатлениями, которые так боязно расплескать, Федор сказал, что хочет вернуться в Москву учиться и работать, а потом будет добиваться российского гражданства, Маняша расплакалась. Она и сама не понимала, отчего она плачет: соскучилась ли она по дому, или, напротив, ей жаль уезжать из России, или она влюбилась, сама того не понимая, в Леонида, или от чего-то непонятного другого, но всю дорогу она тихо смотрела в окно и то и дело мочила слезами платок.

Видели они, конечно, и много нехорошего, гадкого. Прежде всего грязь. Грязь физическую и грязь словесную, и недоумевали, и смущались контрастами…

Провожая брата и сестру в аэропорт, ни на что не претендуя и не рассчитывая, Алексей все же осмелился попросить у Маняши разрешение писать ей иногда письма. Разумеется, она разрешила, отчего бы и нет? По электронной почте так легко общаться и делиться всеми новостями. Но Алексей сказал, что по электронной почте он не хочет и просит ее домашний адрес, чтобы писать письма от руки на бумаге. Как раньше. «Как адмирал Александр Васильевич», – подумал он, но, разумеется, не сказал вслух. Что ж, раз судьба не благоволит к нему, он будет любить ее на расстоянии, любить бескорыстно, всю жизнь, и… писать письма. А она пусть будет счастлива с другим… с Леонидом. С такими грустно-романтическими мыслями он возвращался из аэропорта. Через неделю начинался его новый, четвертый учебный год в университете.