Совершенно неожиданно Юре стукнуло пятьдесят. Ему напомнили об этом юбилейном событии из Союза писателей, прислав поздравительную телеграмму, где он значился как один из замечательнейших и интереснейших писателей Санкт-Петербурга.

– Ну, спасибо, – скептически произнес юбиляр, выбрасывая разорванные клочки телеграммы в помойное ведро. – Вспомнили. Оценили. Поздравили.

А что ж, и в самом деле, спасибо. Больше никто его в этот день не поздравил и не позвонил. Друзья постепенно рассеялись. Семейный корабль в очередной раз пошел ко дну. Ирина хранила гробовое молчание, хотя он и предложил, раз уж она настаивает на разводе, разменять квартиру, чтобы ей с дочками было где жить. Но Ирина не торопилась, неизвестно чего выгадывая или выжидая.

Хочешь не хочешь, пятьдесят лет не шутка. Можно было бы, конечно, напиться, но пить в одиночестве не хотелось. Он вдруг позвонил Галине и напросился в гости.

По дороге купил бутылку французского сухого (теперь ему нравилось все французское) и три (он долго выбирал цвет) белые розы.

Они встретились как два собрата по несчастью, как два потерпевших кораблекрушение товарища, ни в чем уже не упрекая и не обвиняя друг друга, а только с сострадательной ласковостью и пониманием глядя друг другу в глаза.

– Ты не меняешься, – сказал Юра, вручая ей цветы. – Все такая же роскошная.

– Как тебе не стыдно? Спасибо… У меня полголовы седой.

– Серьезно? А я не заметил. Алексей дома? – спросил Юра, снимая обувь и переодеваясь, кажется, еще в свои тапочки.

– Нет. Он теперь редко бывает. Проходи.

В квартире, похоже, ничего не изменилось. Те же бордовые с золотистым узором, поистрепавшиеся у плинтусов обои в прихожей, та же вешалка с крючками для одежды в виде обезьяньих головок, тот же старый Галинин плащик на вешалке… Она повела его на кухню. И на кухне все осталось прежним, до боли знакомым. Полочка, которую он прибивал лет десять назад, все так же кривовато висела на стене, и в тысячный раз, наверное, он подумал, что надо бы ее, пожалуй, поправить. На широком подоконнике, как и всегда, горкой лежали газеты, журналы, рукописи, недочитанные книги. Тети Клавины (бабушкины) часы с кукушкой по-прежнему бесперебойно отстукивали минутами и часами время, которое теперь почему-то словно слетело с катушек и мчалось неизвестно к какому концу и независимо от мерных постукиваний совсем уж по сумасшедшему.

– Что, и кукушка выглядывает? – с интересом спросил Юра, завороженно глядя, как стрелки приближаются к заветной цифре.

– Выглядывает. А что ей?

– Здорово!.. Здорово у тебя тут, – повторил Юра, вздыхая. Все-таки это был его дом, который он так неразумно… А впрочем, ерунда, все меняется, ничего вечного нет! И он стал инстинктивно разглядывать печатную продукцию на подоконнике.

– А чем Алексей сейчас занимается? – спросил он, листая какую-то брошюру.

– Не знаю. Он мне не говорит. – Она налила воду в вазу и, обрезав стебли, поставила розы на круглый стол, покрытый все той же когда-то сиреневой в цветочек, а теперь сероватой от старости клеенкой.

– Трудно тебе с ним?

У Галины моментально навернулись слезы.

– Не спрашивай, а то заплачу.

– Неужели до такой степени?.. – ужаснулся Юра.

– Он ведь курить стал… траву. Я не сразу поняла, думала, выпивает. А когда поняла… Сказала, что с собой покончу, если он еще раз… Обещал. Только ведь такое средство можно один раз использовать. Второй раз не подействует, а третий – это уже балаган.

– Наверное, это я во всем виноват, – после паузы произнес Юра.

– Теперь это бессмысленно обсуждать. Есть хочешь?

Он вытащил из сумки вино.

– У меня день рождения сегодня. Юбилей, – усмехнулся он.

– Ой, в самом деле, прости! Я ведь совсем забыла. И подарка у меня…

– Ерунда. Мой самый большой в жизни подарок – это ты.

– Ну… – Она хотела сказать, что самые большие подарки мы почему-то не ценим, но промолчала. Все слова стали лишними, как и выяснения отношений. Важна только голая правда. А она состоит в том, что и его, и ее жизнь потерпела катастрофу. Но и об этом говорить не хотелось. С близким человеком можно и помолчать.

– Если бы ты тогда меня потерпела… – начал Юра.

Но Галина прервала его на полуслове.

– Это все уже лишнее, Юрочка… Значит, так надо.

– Кому?..

Она не ответила.

– Борщ будешь? Свежий.

– Давай.

Она выложила на стол из холодильника кое-какую закуску, налила борщ, поставила разогревать второе. Он откупорил бутылку, разлил вино по фужерам.

– Ну, – сказала она, – за тебя. Будь здоров и по-возможности счастлив.

– Спасибо. И ты.

Она сделала несколько глотков и отставила фужер, потом смотрела, как он, склонившись над тарелкой такой же, как в юности, лохматой головой, с удовольствием хлебает борщ, и вдруг рассмеялась. Он поднял на нее недоуменные глаза.

– Знаешь, что я вспомнила? Помнишь, как Алексей залил тебе брюки борщом? Мы куда-то собирались, кажется на какой-то просмотр, по-моему, в Дом кино, ты надел свой парадный костюм и попросил добавки, а Алексей с благими намерениями схватил половник, и половина половника с борщом оказалась у тебя на коленях. Ты бы видел свое лицо!.. – смеялась Галина.

– Да, я помню, – улыбнулся Юра. – Мы собирались на «Покаяние» Абуладзе. Начало перестройки.

– Господи… какое странное было время… Как это все казалось тогда важно, значительно… судьбоносно… Какая эйфория… Странно, мы этого не сознавали, но ведь мы действительно были тогда культурной столицей мира, я имею в виду всю страну… И – словно все в черную дыру провалилось, и на поверхности оказалась одна попса… Теперь это называется свободой. Интересно, не правда ли?.. Вот задача-то для современного философа. Гламур и попса оказываются синонимом свободы!..

Он оставил свой борщ и печально смотрел на бывшую жену.

– Знаешь, о чем я не решаюсь тебе сказать… спросить… вернее, предложить…

Галина испуганно на него взглянула, интуитивно догадываясь, что он хочет ей предложить.

– Юрочка… если это то, о чем я думаю… то это, ты и сам понимаешь… – сказала она.

Юра вздохнул.

– Помечтать-то можно…

– Мы же с тобой друзья? Самые близкие… Ближе тебя никого и нет. А все остальное… мне уже трудно себе представить.

– Ладно, давай, что там у тебя на второе?

Галина положила ему курицу с гречкой. Он подлил вина.

– Чего ты не пьешь? Не нравится?

– Да нет, я же, ты знаешь… выпью, конечно. За что? – Галина подняла бокал.

– Знаешь, давай, за что? Чтобы у наших детей все было хорошо.

– Все хорошо не бывает, – вздохнула Галина, – но – пусть.

Они выпили за детей до дна, и она сказала:

– Между прочим, я прочла твое сочинение про Власова.

Юра насторожился.

– И что?

– Все же мне не совсем понятно твое отношение к вождю.

– А чего непонятного? Я старался быть объективным. Знаешь, есть такая серия «Pro et Kontra»…

– Да знаю я все, – перебила его Галина. – Страна нуждается в своих героях. Но почему для измученной страны героем становится Иосиф Джугашвили, а не, скажем, Николай Второй, вот в чем вопрос. Это я так, мысли вслух…

– Николай Второй – это уже почти такая же удаленность в исторической перспективе, как и Михаил Федорович, а главное, удаленность в духе…

– Вот-вот, главное – в духе…

– А Иосиф Джугашвили – свой, он еще осязаем, его можно пощупать, еще живы люди, которые… и прочее.

– Я понимаю этот соблазн для народа снова найти объект для поклонения, нет, даже не для поклонения, для самоуважения, для обретения точки опоры, когда все прочие опоры выбиты из-под ног. Но почему опираться нужно на сомнительного, мягко выражаясь, в достоинствах политика, а не на, скажем, Сергия Радонежского или Серафима Саровского? Вот в чем, по-моему, главный вопрос. Это означает только то, что народ ничего не понял в нашей общей трагедии и не покаялся, что все жертвы напрасны и жертвы еще впереди. В конце концов, знаешь… хоть это и негуманно звучит, но мне как-то не очень жаль репрессированную ленинскую гвардию, которая, поубивав русскую аристократию, с удовольствием уселась на ее место…

– Да этой пресловутой ленинской гвардии было всего около семи процентов от общего числа!

– Ну вот, и я о том же. А одних только священников в тридцать седьмом расстреляно… десятки тысяч! Не считая остального народа. Для чего? Все должно иметь свои причины и цель. Для чего через двадцать лет победившей революции устраивать геноцид народа, ты можешь разумно объяснить? Ну не вампир же он в самом деле, это глупо.

– Знаешь, тридцать седьмой год – для меня самого все еще загадка. По идее, Большого террора не должно было быть. По всему раскладу. В тридцать третьем – тридцать четвертом все уже устаканивалось. Коллективизация, в общем и целом, завершилась. И власть вроде бы готовилась к замирению с народом. Многие источники, начиная с Троцкого, говорят о том, что Сталин начал осуществлять контрреволюцию в стране, то есть разруливать внутреннюю политику в сторону традиционных русских и, не смейся, пожалуйста, демократических ценностей… Его Конституция предполагала свободу альтернативных выборов всем без ограничения слоям населения, включая бывших кулаков и попов! Озлоблять и запугивать народ накануне неминуемой войны с Германией, в близости которой никто не сомневался, плодить внутренних врагов, готовых встречать немцев с цветами, – этого Сталину было не нужно…

– Юра, опомнись! О каком замирении ты говоришь?.. Не успела закончиться коллективизация, наступил голодомор, потом убийство Кирова и новая волна репрессий!

– Ты еще повтори, что голодомор был устроен специально!

– Да мне без разницы: специально или не специально!

– Вот! Ты рассуждаешь не как историк, а как… зашоренный обыватель!

– Да у меня все родственники репрессированы! – возмутилась Галина.

– У меня тоже! И что?!

– Нашел кого оправдывать! Параноика и людоеда!

– Послушай, Галина… – тихо сказал Юра дрожащим голосом. – Я никого не оправдываю! И ты не смеешь, – возвысил он голос, – приписывать мне вещи… которые я вовсе не имел в виду!.. Я не хочу оправдать, – повторил он, – я хочу понять! Почему это произошло! Ты в состоянии различить эти две вещи? Ты вообще способна услышать, о чем идет речь?!

– Я постараюсь, – подавляя возмущение, ответила Галина.

Юра машинально потер лоб, как делал это всегда, когда собирался с мыслями.

– Мы не знаем, что случилось тогда, на июньском Пленуме партии, когда ряд первых секретарей различных регионов страны потребовали от Сталина полномочий на осуществление чистки… Все это время господствовало мнение, будто бы Сталин единолично и совершенно волюнтаристски и бесконтрольно правил страной. На самом деле шла очень тяжелая борьба с не желавшей расставаться с властью и жаждавшей крови революционно настроенной партократией, от которой он и потерпел в результате сокрушительное поражение. Для них ведь как стоял вопрос? Либо с принятием Конституции они теряют власть, либо благодаря Большому террору проваливается Конституция, проваливаются альтернативные выборы с сохранением тем самым их незыблемых властных позиций. А для Сталина?.. Возможно, первые секретари сумели убедить его, что по всей стране действительно готовится восстание против власти, фактически новая гражданская война, и это – накануне войны с Гитлером, и потребовали чрезвычайных полномочий для НКВД, которые им в результате и были даны. Сталин тогда еще доверял Ежову… И началось… В течение всего нескольких дней готовы были списки на местах… значит, секретари уже заранее подготовились. И если центр с подачи регионов утверждал так называемые лимиты на определенное число репрессируемых по регионам, то на местах эти лимиты перевыполнялись в десять – пятнадцать раз! НКВД закусил удила! Ситуация вообще вышла из-под контроля! Началась та самая дикая вакханалия, в результате которой грохнули около семисот тысяч человек за полтора года! И полтора миллиона посадили в ГУЛаг. Вот этого Сталину было не нужно совсем! Не он был инициатором массовых репрессий! Это была месть ленинской гвардии Сталину за термидор!

– Нет, это какой-то кошмар!.. У меня давление поднимается…

Галина встала из-за стола, достала из шкафчика темный пузырек с каплями, налила полстакана воды, стала отсчитывать капли.

– Ну, извини… – сказал Юра обиженно.

Галина выпила лекарство.

Юра молча сидел, выпятив по-детски губы и ковыряя вилкой остатки курицы.

– Скажи, пожалуйста, – снова ровным голосом спросила Галина. – Не вдаваясь в причины и инициаторов репрессий, Сталин как глава государства несет за это ответственность?

– Конечно. Что за глупый вопрос!

– Я просто хочу понять твою точку зрения. Ну и кому же это было нужно, по-твоему?

– Вот! Вот это и есть главное! – встрепенулся Юра. – Во всяком случае, Никита Сергеевич рвался пострелять изо всех сил. И пострелял вволю. А потом стал главным разоблачителем. И всех дружков-стреляльщиков реабилитировал… И таких никиток в то время!.. Вот тебе пример. Крестьянское восстание в двадцать первом году зимой в Западной Сибири. С чего началось? Забрали весь хлеб. Понимаешь? Весь! Оставляя людей на голодную смерть. Того, кто не захотел отдать все до последней горсти зерна, раздевали догола, ставили в яму, заливали холодной водой и замораживали… В тридцать седьмом этого комиссара-ленинца, командующего замораживанием мужиков, расстреляли. А в пятьдесят шестом как невинно пострадавшего реабилитировали!.. И таких «невиновных» было страшно много! Я вот про коллективизацию тоже сперва ничего не понимал. Для чего нужно было воевать с мужиками…

– А теперь понял?

– Теперь – да.

– Ну – и?

– Если тебе интересно… Все дело в том, что до революции товарный хлеб, то есть хлеб на продажу, в основном производили крупные помещичьи хозяйства. Мелкий собственник в наших условиях проедал практически все, что выращивал, сам. Страна в двадцать седьмом году столкнулась с катастрофической нехваткой хлеба. Единоличные крестьяне уже не могли прокормить город, вот и все. А поскольку время было революционное и вообще времени на раскачку не было, все делалось не за десятилетия, а за год, за два… да и кто бы из крестьян добровольно разорил свое хозяйство и отдал все в колхоз? Потому насилие – как основной метод, а еще и революционные перегибы верных ленинцев на местах, как у нас водится…

– Да-а, Юрочка… – протянула Галина. – Если бы я тебя так хорошо не знала…

– То что? Тоже зачислила бы в красно-коричневые?

– По крайней мере, я не удивлюсь, если тебя писательская братия туда зачислит. Получается снова: хороший царь и плохие бояре, – усмехнулась Галина. – Ладно, давай оставим. Это слишком взрывоопасная тема, и… я не хочу с тобой ссориться. Ты что-нибудь сейчас сочиняешь? – спросила она миролюбиво. – Менее возбудимое для общественного сознания?

– Сочиняю… Уже заканчиваю. О Колчаке.

– Удивительно… как тебя раскачивает из стороны в сторону. То Сталин, то Колчак… Я тебе не говорила, что прадед Алексея воевал в армии Колчака?

– Нет. Ты мне вообще ничего о его родных не сообщала.

– Так я ведь и сама мало что знаю. Однажды бабушка Алешиного отца кое-что рассказала из своей биографии… Что этот ее второй муж, бывший флотский офицер, будто бы привез Колчаку какую-то икону из Москвы… Николая… Расстрельного, кажется, так…

Юра вдруг заволновался.

– А она не называла, случайно, его фамилию?

– Ну я не помню… может быть, и называла, да только тогда все это пропускалось мимо ушей… Погоди… Успенский… Усольцев…

– Устрялов, – подсказал Юра.

– Да, может быть…

– Потрясающе!.. – воскликнул Юра. – Так это твой родственник привез эту икону Колчаку?!

– Ну, это не мой родственник, это прадедушка Алеши…

– Потрясающе! – Юра вскочил со стула и в волнении заходил по кухне. – Ты представляешь, какая история!.. Нет, это потрясающе!.. В октябре семнадцатого большевики начали бомбить Кремль, выбивая оттуда защищавших его мальчишек-юнкеров. И вот кто-то из солдат начал стрелять в надвратную икону над входом в Никольскую башню. Метили в лик святителя, но все пули уходили в стороны, выбивая в кирпиче как бы терновый венец, так что чело Николая Чудотворца, присыпанное красноватой пылью, казалось окровавленным. На другое утро какой-то неизвестный московский художник, оказавшийся у разграбленного Кремля, увидел эту потрясающую картину и зарисовал окровавленный лик святителя. А позже написал икону – Николу Кремлевского, или Растрелянного. Вот эту-то икону и доставил из Москвы адмиралу Александру Васильевичу офицер Устрялов, а местные иерархи благословили его этой иконой на служение России в качестве Верховного правителя. Представляешь?.. – Юра замолчал, потом снова уселся за стол, но долго еще его чувства и мысли, казалось, были захвачены теми далекими событиями, о которых он только что поведал Галине.

– Действительно потрясающе, – отозвалась она. – А где сейчас эта икона, неизвестно?

– Я читал, она находится у одного дельца, который просит за нее какие-то немыслимые деньги, так что…

Рассказ Юры произвел на Галину сильное впечатление, и она вновь пожалела о своем молодом эгоистическом нелюбопытстве. Ведь прояви она чуточку интереса – и тогда история рода ее сына приподняла бы свою глухую завесу. Кто знает, быть может, эта общая их историческая и родовая беспамятность и рождает протестный нигилизм у их несчастных детей, ничем и никак не связанных со своей великой историей и славными предками.

– А Алешина бабушка ничего не рассказывала о судьбе своего мужа? – спросил Юра.

– Кажется, его расстреляли.

– Ну что ж, это естественно…

– Чаю налить? Есть кекс. Твой любимый. С изюмом.

– Налей.

– Ну и почему же они все-таки не победили? – спросила Галина, ставя на плиту чайник.

– Кто?

– Белые.

Юра снова отстранился от тарелки.

– Знаешь Шульгина? Василь Виталича? Депутат трех Государственных дум, монархист, привезший вместе с Гучковым царю в Псков текст об отречении?

Галина пожала плечами.

– Не помню.

– Так вот этот Василь Виталич писал, что, когда белые из «почти что святых» стали превращаться в «почти что бандитов», как и те, против кого они воевали, их дело было проиграно. Но дело даже не в этом…

– А в чем?

– Троцкий называл еще одну причину, пожалуй, главную: больше всего они боялись, что белые выбросят лозунг за возвращение царя. Но белые – в основном – тоже были за революцию, только без большевиков. Между прочим, так называемые европейские союзники Колчака условием своей военной помощи требовали от него доказательств его приверженности республиканскому правлению и демократическим ценностям, представляешь?! Отсюда я делаю вывод, что главной мишенью врагов России оказывалось ненавистное им русское самодержавие, русский царь. В этом все дело… Если бы высшие военачальники и государственные деятели вместо коленопреклоненных молений государю об его отречении выполнили свою присягу, то искусственно и искусно устроенный петроградский бунт был бы подавлен, Первая мировая война – выиграна и все вообще пошло бы совсем по-другому… Знаешь, о чем я тебя все время хотел спросить?.. Кто этот твой американский друг?

Галина усмехнулась.

– Ну у тебя и заходы! Как тебе сказать… Если коротко – моя первая любовь…

– И последняя, – прибавил Юра. Галина ничего на это не возразила. – Не знаю, почему, но я тебя ужасно к нему ревную.

– Вот новости!.. – рассмеялась Галина. – Да Бог с тобой, Юрочка!.. Мне цыганка еще когда нагадала: не мой это суженый! Так и вышло… А потом я встретила тебя. Ты очень хороший, – вдруг сказала она с чувством. – И я тебе благодарна… Ты был хорошим мужем и отцом для Алеши.

– Поэтому ты меня и попросила… – иронично отозвался Юра.

– Так… давай этот вечер воспоминаний мирно завершим каким-нибудь грузинским тостом, а то как бы нам из друзей не превратиться опять в разводящихся супругов… Ты мне лучше скажи, что, Ирина не собирается мириться?

– Да там теща такая… И по-моему, у нее уже кто-то есть…

– Быстро. И не жалко двоих детей без отца оставлять. Впрочем… я и сама не лучше была… Во Францию не собираешься?

– Пока не зовут, а что?

– Да так, я подумала…

– Что?

– Милый друг Юрочка, не пора ли научиться брать инициативу в свои руки, а не ждать, пока ее проявит слабый пол?

– Что ты имеешь в виду?

– Только то, что теперь ты можешь предложить Наталье руку и сердце.

– Да ты что!.. Как это?.. Да зачем я ей нужен?! И как ты вообще себе это представляешь? Звоню и говорю: вот какая оказия, и вторая жена меня выгнала, может, вы меня подберете? Так?! – Юра сказал это с таким жаром, что стало ясно, он и сам обдумывал этот вариант, хотя и не верил в его реальность.

– Нет, не так. Звонишь и говоришь: очень соскучился, мечтаю видеть тебя и сына, хочу приехать. Она: ах как я рада! Ты приезжаешь. Восторги любви. Она, разумеется, счастлива. Потом ты говоришь, что, к сожалению, твоя семейная жизнь не сложилась, вы оказались разные люди и прочее. Ну а потом сообрази по обстановке и в удобный момент делай предложение.

Юра смотрел на нее, вытаращив глаза, не понимая, шутит она или говорит всерьез.

– Ты что это?.. Ты что, серьезно?

– Конечно.

– Ну… не ожидал от тебя… такой дипломатии!.. – покрутил он головой. – Вот женщины!.. Только ты мне скажи, на что я ей нужен?

– Ты уже об этом спрашивал. Почему такая заниженная самооценка? Ты – русский писатель! А не какой-нибудь там… – она вспомнила новое словечко, – менеджер по продаже носовых платков.

– Нет, но… я же не могу сидеть на ее шее. Где я буду работать?

– Послушай, Юра, ну что за детский сад?.. Писать книжки, издавать русско-французский журнал, переводить, экскурсоводить! Да мало ли!.. У тебя брат там. Помогут. Что ты как маленький?

У Юры загорелись глаза. Он вдруг помолодел, словно скинул с себя десять лет. А что? А почему бы и нет? Почему он должен ставить на себе крест в пятьдесят лет! Черт возьми, может быть, настоящая жизнь еще только начинается! О окрыляющая надежда, как она веселит и распрямляет усталую душу! Еще несколько минут назад он ощущал себя почти стариком, казалось, все кончено, ждать больше нечего, полтинник! Впереди только старость и вероятное пьянство. А что же еще остается неудачнику? И вдруг – счастливая, вовремя подсказанная мысль! Он словно глотнул свежего воздуха, голова его прояснилась, он снова почувствовал себя молодым, бодрым и сильным. У него опять было все впереди!

– Ну… Галина, – начал вдохновленный новыми перспективами Юра, – если ты меня благословляешь…

– Благословляю. Поезжай с Богом.

– А как же ты? – спохватился вдруг Юра.

– А что я? Мне на роду так написано. Чтобы одной. Грехи искупать, – улыбнулась Галина.

– Ну какие там у тебя грехи… – великодушно отпустил ей Юра. – Какие у нас с тобой грехи! – весело воскликнул он, заключая ее в объятья. – Запомни, – зашептал он ей в ухо, – я твой друг до гроба. Слышишь, Галка? Самый верный и преданный друг и брат. Если что – только свистни. О’кей?

Она прятала голову у него на груди, скрывая слезы.

Повернулся ключ в замке. Хлопнула входная дверь. В прихожей завозился Алексей.

– А где мои тапки? У нас гости? – громко вопросил он.

Галина вышла к сыну.

– Да, гости… неожиданные. Вон другие тапки.

– И кто же нас навестил?

– Отец.

– Отец?!. Который? – скривился Алексей.

Галина ничего не ответила и только смотрела на сына строго и осуждающе.

– Здравствуй, Алеша, – сказал Юра, выходя из кухни. – Отец – это я. Надеюсь, ты не будешь отрицать. У тебя и в паспорте записано: Мельников Алексей Юрьевич, моя фамилия и мое отчество, и живешь ты в моей, то есть нашей, квартире, и воспитывал я тебя, мама знает, с двух лет. Ну а то, что потом случилось… я виноват. Очень виноват. И перед мамой, и перед тобой. Если можешь – прости. Ну, а не можешь… когда-нибудь потом… может быть…

И тут случилось невероятное. Алексей, уткнувшись лицом в стену, вдруг заплакал. Сползая по стене вниз на пол, уже не сдерживаясь и никого не стесняясь, он громко рыдал об утраченной безмятежной, скомканной и навеки испорченной своей юности, о пропавшей без вести глупенькой Вере, о недавно вылетевшем из окна с воплями «Я свободен!», обкуренном своем школьном приятеле Валерке, и о давно одиноко гниющем в Кавказских горах безголовом Вовке, и о неизвестно, живом ли, «предателе» Сашке, который так хотел жить, ну а кто же из нас не хочет! И о других, таких же, как они, замученных и убитых, позаброшенных и позабытых Родиной и отцами мальчишках. И еще о том, что никому этого не расскажешь и не объяснишь и что между теми, кто все это прошел, и всеми остальными лежит пропасть, которую неизвестно какой любовью можно преодолеть – нет такой любви на земле! Нет, никогда у него не будет уже такого чистого, доверчивого отношения ни к отцу, ни к матери, ни к кому, потому что всё – ложь, всё – лицемерие, всё – один нескончаемый обман, и с него довольно! Он больше не желает участвовать в этой всеобщей мировой лжи, лучше он будет курить травку и танцевать, пока не слетит с катушек, а слетит, ну и наплевать, чем быстрее, тем лучше! И вообще, лучше бы это ему отрезали голову, потому что он не может больше на все это смотреть! Ему больно на это смотреть! Ему противно на все смотреть!.. Он задыхался, захлебываясь в рыданиях.

Галина и Алексей стояли остолбенев, в полной прострации, не зная и не понимая, что делать, чем помочь, как спасти сына от него самого. А он, отплакав и не получив утешения, ввалился в свою комнату, запер за собой дверь и как одинокий раненый зверек стал сам зализывать свои раны.

Как объяснить ребенку, что на земле нет справедливости, нет правды, что правда и справедливость только у Бога? Как растолковать, что зло в мире неистребимо и будет только увеличиваться и расти? Почему же вы, скажет ребенок, взрослые и умные, бросили в пучину зла маленьких и слабых детей, а сами остались в стороне со своей взрослой мудростью и всезнанием? Почему не научили нас, не предупредили, кто правит бал в этом мире, почему не защитили нас, почему рассказывали лживые сказки о победе добра над злом? И пусть взрослые, у кого еще есть совесть, мучаются своей виной, как мучаются теперь Галина и Юра. Потому что, если страдают дети, в этом виноваты взрослые.