С больной головой и тяжелыми мыслями Галина проснулась поздно. За окном серела февральская слякоть, вставать не хотелось. Она взглянула на часы: без четверти одиннадцать – ого! Но ведь она заснула только под утро, когда пришел Алексей. Она не встала встретить вернувшегося откуда-то сына, ей было страшно, страшно его вида, его глаз. Она уже давно поняла, что дело намного хуже, чем она думала вначале, и от этих дум, опасений и страхов впадала даже не в уныние – в кому. Когда сын наконец угомонился, она тоже заснула.

Проснувшись, долго не хотела открывать глаза, не хотелось вставать, ничего не хотелось вообще, кроме как взять сейчас и умереть. Но она встала, машинально приняла душ, сварила кофе. Она знала: сын проснется теперь только к вечеру. Разговаривать с ним бесполезно, он либо отмалчивался, либо – что еще хуже – грубил. Иногда не приходил ночевать. Иногда она обнаруживала в его карманах деньги (а ведь он нигде не работал!). Она чувствовала, что он гибнет, и невозможность ему помочь покрывала ее сердце холодным пеплом.

Она оделась, вышла на улицу и пошла прямо, куда глаза глядят. С окаменевшим от горя лицом дошла до Невы, перешла Дворцовый мост, повернула на Васильевский… Она шла без намерений, без мыслей, шла, чтобы не сидеть дома, в страхе и ужасе дожидаясь пробуждения сына, шла, просто перебирая ногами, меся таявший снег, не чувствуя усталости. Ежилась от ветра, закрывала лицо перчаткой от мокрого, залеплявшего глаза снега, потом вдруг резко свернула с набережной и уже осмысленно пошла по Шестнадцатой линии в глубь острова на Смоленское кладбище, туда, где была похоронена Юрина бабушка тетя Клава и подзахоронена к ней лет двадцать спустя Юрина мама.

Приближаясь к кладбищу, она вдруг заметила, что идет не просто среди прохожих, но в целенаправленной толпе. Навстречу ей или обгоняя ее шли женщины в платках и длинных юбках и бородатые мужчины, многие – со свечами или завернутыми в бумагу цветами. А за поворотом на само кладбище открывалась еще более захватывающая дух картина: параллельная Российской Федерации, исчезнувшая, казалась бы, с глаз долой, спихнутая на обочину демократической жизни, но все еще живая, колыхалась Русь. Вдоль всей дороги с раннего утра стояли и сидели в колясках и на отрезанных своих культях на голой земле многочисленные нищие и убогие; молчаливые монахи со своими ящичками для пожертвований, потупив глаза, безмолвно взывали ко «вдовьей лепте»; женщины с ликами боярыни Морозовой держали в руках отпечатанные чудотворные иконы царя-мученика и Божией Матери «Всецарицы»: «Приложитесь… приложитесь… Будет, будет у нас царь!.. А это вот… возьмите, молитвы за деток, загубленных во утробе…» И подходили, и прикладывались с умилением, и брали со скорбью молитовки за загубленных деток. Здесь же вертелись цыганистого вида мамаши с детьми, приехавшие на православный праздник на заработки и пристававшие к прохожим за милостынью на неведомое лечение и просто так.

Пройдя сквозь строй просителей и раздав всю свою мелочь, Галина вошла в кладбищенские ворота – она уже давно догадалась, в чем дело: шестое февраля – день памяти Ксении блаженной, – дорога до храма и от противоположных кладбищенских дальних ворот до часовни была запружена людьми, как на демонстрации. Многочасовая очередь терпеливо дожидалась своей минуты, когда можно будет выказать любовь блаженной: войти в часовню, помолиться, поставить свечу, положить цветы. А те, что отстояли очередь, не торопились уйти, здесь же толпились, рядом у часовни, окружая ее со всех сторон плотным молитвенным кольцом, покрывая и внешние ее стены радужным разноцветьем, сотнями свечей и записочек с просьбами-мольбами к блаженной.

Поодиночке и группами читали-пели акафист, прислонившись к стене, выплакивали свои горемычные беды Ксеньюшке, рассыпáли голубям пшено и хлебушек, трижды по обычаю обходили со свечками в руках по кругу часовню старухи и дамы в длинных шубах, военные и дети, молодые и старые, верующие и не слишком, и падал на всех белый снег, и покрывал землю, и не таял.

– Матушка! – беззвучно закричала из глубины сердечной своей муки Галина, как и многие, многие здесь, – помоги! – и повалилась на колени в снег.