Жизнь продолжала преподносить Юре сюрпризы. Устроив для своих новых французских родственников блистательную культурную программу и проведя их по всем литературным и историческим достопримечательностям Петербурга, он вызвал восхищение не только своими обширными познаниями, но и умением мастерски и артистично подать материал. Легкая ироничность сочеталась в его подаче с нотками подлинного драматизма, особенно когда речь заходила о революционном и последующих периодах советской истории, включая настоящее время. Слушатели не пропускали ни одного его слова, плакали и смеялись, а после устраивали жидкие (в силу своей немногочисленности) овации.

– Если бы ты владел французским! – вздыхал Виктор Александрович. – Тебе бы цены не было.

– В самом деле, – соглашалась Екатерина Алексеевна, – мы могли бы открыть маленькое туристическое бюро и поставлять вам французов, интересующихся русской культурой…

– Но, бабушка, в Париже есть много русских, которые с удовольствием послушали бы Юрия Петровича, – возразил Федя. – В нашем университете я знаю человек двадцать русских!

– Ну, много ни много, но среди наших знакомых мы сделаем вам рекламу, это уж как хотите.

– Разумеется, не бесплатно, – резюмировал Виктор Александрович.

Так у Юры появился дополнительный заработок. Сначала на его экскурсии ездили одни русские, потом стали появляться французы, потребовался переводчик. В конце концов его стала раздражать собственная немота, было что-то унизительное в этой безъязыкости, и он твердо решил выучить французский.

Легко сказать!.. Впервые в жизни он повел себя как деспот. Мало того что сам записался на какие-то крутые курсы, он привел на дом учительницу для занятий с маленькими дочерьми, вменив в обязанность Ирине учиться вместе с детьми. Теперь все домашние должны были общаться друг с другом исключительно на французском (по крайней мере, в его присутствии). Исключение было сделано для тещи, которая, будучи старше Юры всего на четыре года, категорически отказалась «на старости лет маяться дурью» и твердо заявила, что если зять будет заставлять ее «плясать под свою дудку, пусть поищет себе другую бесплатную няньку». Зять оставил ее в покое.

Ирина отстаивать свои права не посмела и, стиснув зубы, мужественно принялась зубрить французские слова. На всех предметах домашнего обихода висели теперь таблички с французскими названиями. Во всех комнатах, на кухне, в туалете и в ванной были разложены бумажки с фразами типа: «включи горячую воду», «что сегодня у нас на ужин?», «не забудь вымыть посуду», «сходи в магазин за хлебом» и так далее. Бумажки по мере выучивания фраз менялись на другие, так что через несколько месяцев Юра и Ирина вполне могли общаться друг с другом на уровне: «куда опять пропали мои тапки!» и «оставь, пожалуйста, денег на продукты». Что ж, многие семейные пары этим и ограничиваются.

Восторженные отзывы Юриных почитателей побудили его написать небольшой путеводитель по Санкт-Петербургу. Виктор Александрович снова помог перевести и издать книгу во Франции, и Юру пригласили на презентацию его новой книги в Париж. Он хотел поехать вместе с Ириной, делавшей успехи во французском, так что не стыдно было показать ее за границей, но, к ее крайнему огорчению, обе девочки заболели ветрянкой и она вынуждена была остаться дома с детьми.

На презентации книги собралось человек пятьдесят: журналисты, эмигранты последней волны и простые французы, любители российской словесности. Юра, привыкший давать скорбные оценки современным событиям в стране, на этот раз, заметив в числе своих слушателей явно недоброжелательно настроенных к России граждан, резко поменял свои критические взгляды и стал настойчиво нахваливать и российские власти, и новейшую демократию, и современную политику с экономикой. По его словам выходило, что Россия и в самом деле переживает если не бурный расцвет, то нечто вроде того. На провокационный вопрос какого-то журналиста, а как, мол, это сообразуется с правами человека в Чечне, он свирепо заметил (разумеется, в вежливой форме), что это сугубо внутреннее дело России и нечего лезть со своими вопросами туда, куда вас не просят.

На следующий день во французских газетах появились ехидные статьи с такими, например, пассажами: «Русский писатель Юрий Шабельский высказывает традиционно советские, верноподданнические чувства». Правда, русскому писателю было на это наплевать.

После окончания презентации к нему подошла безупречно элегантная – от неброского макияжа до туфелек – сорокалетняя стройная блондинка, его переводчица и редактор Наталья Виноградова.

«Парижанка!» – с восхищением поглядел на нее Юра. Впрочем, в Париже он навидался всяких женщин и убедился, что слава француженок как самых модных и изысканных женщин несколько преувеличена. Но Наталья, внучка русских эмигрантов первой волны, была русская парижанка, то есть парижанка вдвойне, и ее элегантность была и в самом деле потрясающей.

– За вами было очень интересно наблюдать, – сообщила она Юре с улыбкой.

– Вот как? Что же такого интересного вы заметили?

– По-моему, вы говорили совсем не то, что думаете.

– Разумеется. Эти господа желали, чтобы я обругивал власти вовсе не из сочувствия к России. Я просто не хотел давать им пищу для злорадства.

– Я так и поняла, – сказала Наталья. – Но в зале находились не одни злопыхатели, им интересно было бы узнать правду.

– С незлопыхателями я готов встретиться еще раз и произнести речь прямо противоположного содержания.

Тут она наговорила Юре кучу комплиментов и сказала, что, читая книгу, словно побывала на родине и теперь ей хочется увидеть все своими глазами. На что Юра ответил, разумеется:

– Приезжайте, я вам еще не такое покажу. – Потом, правда, честно прибавил: – Боюсь, вы разочаруетесь, Россия – страна контрастов.

Наталья на секунду нахмурилась и сказала, что она следит за событиями и вообще в курсе.

– Одно дело – следить со стороны, сидя в замечательном парижском кафе, другое дело – переживать все в натуре. Впрочем, я не буду вас отговаривать, приезжайте, только хочу предупредить, чтобы не было потом, знаете, мучительно больно…

– Откуда это выражение? Не могу вспомнить…

– Ну как же, это Николай Островский, «Как закалялась сталь». Как теперь сказали бы: культовая книга классической советской эпохи.

– А, да! Конечно, я это читала. – И она стала цитировать по памяти: «Жизнь дается человеку один раз, и прожить ее надо так, чтобы не было мучительно больно за бесцельно прожитые годы…» – и так далее.

– У вас прекрасная память. Потом над этими словами много смеялись, хотя ничего смешного в сожалении о бесцельно прожитых годах я не вижу.

– Да, конечно. Это все наши шатания. То в одну сторону до крайности, то в другую…

– Совершенно верно. Вы позволите вас проводить? Я, правда, не знаю, принято ли это во Франции…

– Во Франции полная свобода. Я живу за городом, и я на машине. Если у вас нет других планов на вечер, я вас приглашаю в гости.

– Спасибо, с удовольствием. Я только должен предупредить брата.

Через полтора часа Юра сидел в гостиной просторного Натальиного дома, попивая красное французское вино и разглядывая многочисленные фотографии в красивых рамках и картины на стенах.

– Это дом моих родителей, – рассказывала Наталья, накрывая на стол. – Мама и отец уже умерли, старшая сестра живет в Руане, она учительница, замужем за французом, и у них трое детей. А я здесь одна. Первое время после смерти родителей было очень тоскливо, но потом я привыкла. Много работы, друзья, скучать не приходится.

– Простите, а муж…

– Мой муж… Дело в том, что… Я вышла замуж довольно рано, в восемнадцать лет, за русского. Я была студентка, он – профессор Сорбонны… Он был намного старше, но, знаете, как это бывает между ученицей и учителем… я страшно влюбилась. Он был свободен, и мы поженились, хотя мои родители… конечно, я их понимаю, огромная разница в возрасте, их это тревожило… Мы прожили вместе семь лет… и я была очень счастлива. Потом у нас родился сын Николай… А потом… потом они оба разбились на машине. Вот и все, – закончила она с улыбкой.

Юра молчал. Печальная история – что здесь сказать? Не будешь же говорить пошлости вроде: вы так молоды, и у вас все еще впереди. Она ему нравилась, эта Наталья, она напоминала ему Галину. Такая же светловолосая, с узкими бедрами, почти без косметики и без кокетства. Прямой взгляд, откровенно говоривший… он постарался этого не заметить, что тоже ей нравится… и поскольку во Франции свобода… Господи, только этого еще не хватало! Он вовсе не собирался изменять жене.

Он подлил в бокалы вина ей и себе.

– За нашу будущую встречу на исторической родине.

Он выпил до дна и, взглянув на часы, озабоченно вздохнул.

– О, как быстро летит время. Очень жаль, но мне пора уезжать.

Она внимательно посмотрела ему в глаза.

– Вы уверены, что хотите уехать? – спросила она тихо.

Юра прислушался к себе. Да, да! Уверен! Надо немедленно вставать и уходить. Пока не случилось непоправимое! И он сказал:

– А вы хотите, чтобы я уехал?

– В таком случае я бы вас не приглашала, – ответила она спокойно.

«Так тебе и надо, тряпка! Болван! Казанова пскопской!» – ругал себя Юра. И как последнее произнес:

– Я должен позвонить брату, узнать… боюсь, они будут волноваться, что я где-то задерживаюсь…

– Не беспокойтесь. Я пообещала Виктору привезти вас завтра утром обратно.

Ах вот как! Значит, она все уже заранее за него решила еще там, на презентации!.. Круто. Ну и что… в конце концов, это не его инициатива… не станет же он ломаться… «Если женщина просит» – вспомнились ему слова известного советского шлягера восьмидесятых.

Она постелила Юре в отдельной комнате и, пожелав спокойной ночи, удалилась в ванную. Через полчаса она вошла к нему необыкновенно благоухающая и, сбросив с себя легкий халатик, легла рядом…

Утром, наливая ему кофе, она сказала:

– Все было замечательно. Спасибо, милый.

Юра что-то промычал в ответ, и, глядя ему прямо в глаза, она, мягко улыбаясь, произнесла:

– Пожалуйста, не мучайся, тебя это ни к чему не обязывает. Я знаю, что у тебя есть жена и две маленькие дочки. И я не собираюсь тебя у них отнимать. Просто позвони мне через девять месяцев, вдруг что-то получится и моя жизнь обретет смысл. Я бы хотела, чтобы у моего ребенка был русский отец.

«Так вот оно что! Вот для чего она заманивала его в свой дом! Его просто использовали, как… производителя! Совсем у них мужиков, что ли, нет?» – И он чуть не с жалостью посмотрел на несчастную Наталью.

Как бы там ни было, но Юра как человек ответственный вовсе не хотел становиться случайным отцом французского ребенка. «Глупости! Что может получиться с одного раза, – убеждал он себя. – Теоретически оно, конечно, но… да нет, все это ерунда! Пусть лучше поищет себе более долгосрочного папашу».

Вернувшись домой к своим трем, как сам говорил, любимым барышням, он иногда с легкой усмешкой вспоминал свой парижский роман. Правда, со временем и на расстоянии он стал казаться ему даже интересным, во всяком случае, он помнил про девять месяцев и, подсчитывая в уме числа, уже готовился позвонить Наталье в положенный срок. Дни летели за днями, и по мере приближения этих сроков его любопытство становилось все более сильным, в конце концов необязательно ждать девять месяцев, чтобы прояснить ситуацию, все уже давно ясно и так: да или нет. Он позвонил. К его изумлению и… радости, Наталья сообщила ему о своей беременности и даже о том, что уже известно, что это мальчик, которого она назовет, разумеется, в честь отца Юрием, если все будет, как она надеется, хорошо. Теперь Юру распирала гордость тем бóльшая, что этой новостью нельзя было ни с кем поделиться. Он стал часто звонить Наталье, узнавая о состоянии ее здоровья и прочем. Звонки были дороги, денег у Юры не густо, тем не менее он звонил, беспокоился, интересовался. Когда же наконец родился долгожданный младенец, он радовался ему не меньше самой Натальи. Он даже умудрился через своих новых французских знакомых послать Наталье огромный букет роз в честь рождения сына. Некоторое время спустя он попросил прислать фотографии ее и маленького Юры. Наталья выслала на Главпочтамт. Получив пакет фотографий, Юра долго любовался ими обоими, пытаясь определить в трехмесячном младенце какое-то сходство с собой и, разумеется, это сходство находя. Для полного счастья ему необходимо было кому-то рассказать обо всей этой неожиданной и потрясающей истории. Но – кому?.. Приятели ненароком могли разнести по всему городу, не дай Бог, дошло бы до Ирины… Новые французские родственники скорее всего обо всем знали или догадывались, но, как люди деликатные, хранили по этому поводу вежливое молчание. Этим важным событием он решил поделиться с Галиной – ведь они друзья?

Но тут разразилась катастрофа.

Придя как-то вечером в хорошем расположении духа домой (у него теперь всегда было какое-то повышено хорошее настроение), он застал Ирину в слезах перед кучей Натальиных фотографий. Эти фотографии он собирался еще вчера предусмотрительно уничтожить, чтобы не осложнять жизнь: а вдруг Ирина увидит? И хотя ему было ужасно жаль и как-то неприятно сжигать фотографии Натальи с сыном, но хранить дома (или у кого?) эти взрывоопасные улики не было никакой возможности. От страха перед разоблачением у него сделались ватными ноги и внезапно пересохло в горле.

– Над чем это ты рыдаешь? – спросил Юра бодроиронически, подходя к Ирине с фальшивейшей улыбкой и целуя ее в голову. – Что это у тебя за фотографии? – Он закашлялся, прочищая горло. – Кажется, простыл. У нас ничего нет выпить?

Ирина ничего не отвечала, слезы так быстро бежали у нее из глаз, что она не успевала утирать их давно промокшим платком.

– Что случилось, милая? – снова слащаво произнес Юра, немного оправившись после первого шока. – Что с тобой?..

Он взял лежавшие перед ней фотографии, повертел в руках.

– Это же моя переводчица… разве я тебе ничего не говорил?.. Вот, родила, кажется, сына… в сорок лет. Представляешь?.. Прислала на память… Собиралась приехать на историческую родину, а теперь… решила, значит, повременить…

Ирина по-прежнему молчала и только все ниже склоняла голову, словно ей было нестерпимо стыдно за своего лгущего без зазрения совести мужа.

Ах, если бы он и в самом деле был без зазрения совести, он сумел бы мгновенно что-нибудь наплести такое, что вмиг рассеяло бы самые неопровержимые доказательства его причастности к этим фотографиям! Он сумел бы, как многие другие в подобных случаях, что-нибудь такое придумать, как-то так пошутить, в конце концов, схватить Ирину и бросить ее в постель, что, как известно, является для женщины самым неопровержимым доказательством любви к ней супруга.

Но в том-то и беда, что ничего такого он не мог сделать, он был раздавлен своей нечистой совестью. Он считал себя подлецом и не находил оправданий. И это оказалось его самой большой виной – неспособность замаскировать свой грех перед супругой.

На следующий день, забрав Лизу и Варю, Ирина уехала к матери.

Теща, с самого начала считавшая этот брак дочерней дурью, теперь торжествовала победу. Странно, но пожилые и, казалось бы, умудренные жизнью женщины, зачастую и сами намучившиеся в одинокой жизни, из-за удовлетворения минутной гордыни, мстительной жажды ответить на обиду ударом в нокаут, сами толкают своих дочерей на развод, нисколько не задумываясь: а как дочь будет потом жить без мужа, как внуки будут расти без отца? Главное, получить моральное удовлетворение, наказав зятя сейчас, заставить его попрыгать, заявив, что они в нем больше не нуждаются, повертеться ужом при устрашающем известии, что он никогда больше не увидит собственных детей! Разумеется, сладостно объявить все это ошеломленному мужчине, но сладость быстро проходит, а горечь второпях принятого решения остается на всю жизнь.

Ирина к телефону не подходила, а теща, естественно, не принимая никаких Юриных объяснений, все вышеупомянутое объявила Юре в выражениях, не поддающихся пересказу.

Удар поистине был если не смертельным, то полу. Начинать новую жизнь почти в пятьдесят лет… Нет, это невозможно, все наладится, надо только подождать.

И Юра стал ждать.