Однажды вечером раздался междугородний звонок. Галина сняла трубку.

– Добрый вечер, – послышался мужской голос. – Нельзя ли пригласить к телефону Галину Сергеевну?

О Господи! Она сразу его узнала. Она узнала бы его из тысячи, из десятков тысяч мужских голосов и, собравшись с силами, тихо ответила:

– Это я, Сережа. Ты где?

– В Москве, – ответил он, – и очень хочу тебя видеть.

– Конечно, – сказала почему-то она, словно естественность его желания, а еще больше – естественность ее согласия не подлежали сомнению.

– Я буду ждать тебя завтра в гостинице «Россия» в вестибюле с десяти до одиннадцати утра.

– Хорошо. Я приеду.

– Ну, тогда до встречи.

– До встречи, – сказала Галина и повесила трубку.

Какое-то время она просто ходила по квартире в прострации с невидящими глазами, то и дело натыкаясь на какие-то предметы, в отсутствии каких-либо мыслей.

Потом она позвонила домой заведующему отделом, у которого слыла любимицей, и, сказавшись больной, отпросилась на пару дней с работы. Затем уговорила одну из приятельниц пожить это время у нее («Понимаешь, срочная командировка в Москву») и присмотреть за сыном. Алеше же сказала: «Срочно нужно уехать по делам, а с тобой останется тетя Лена». Трижды солгав, она бросилась на Московский вокзал и перед самым отходом сумела купить на «Красную стрелу» билет, легла на нижнюю полку, но уснуть так и не смогла, разве уже под утро. Все вспоминала свои такие же поездки к нему в Москву тогда, молодой, глупой… «А сейчас – умной? Ох нет, по-видимому, и сейчас, даром что без пяти минут доктор». И все ей виделось то, давнее, ушедшее, в розовом свете, все она чему-то улыбалась в темноте поезда под стук колес. Утром она его увидит… утром… сегодня утром… как странно… какое счастье… Счастье?.. Ну, все равно, сегодня утром она его увидит!..

Поезд приходил в половине девятого, а в половине десятого она уже была в гостинице. Она не стала специально опаздывать, чтобы заставить его подождать и поволноваться, она не понимала таких наивных ухищрений, а потому, зайдя в туалет и еще раз удостоверившись, что прическа и весь вид вполне ее устраивают, по видимости спокойно уселась в кресло и стала ждать.

Он появился без пяти минут десять, она сразу увидела его, высокого, спускавшегося с лестницы, и поднялась ему навстречу. Он тоже сразу ее увидел, улыбнулся, и она улыбнулась, они обменялись беглым поцелуем так, словно вчера расстались.

– Пойдем ко мне? – спросил он, обняв ее за плечи.

– Конечно. Как хочешь, – сказала она.

Больше всего его умиляло ее всегдашнее доверие к нему, это ее «как хочешь». Оно означало: ты – главный. И еще – я настолько твоя, я – это и есть, в сущности, ты, и как ты захочешь, так и будет, потому что нет у меня другого предназначения, как только исполнять то, что угодно твоей душе.

Они поднялись к нему на этаж. Дежурная недобрым взглядом окинула Галину и, видя, что она идет с Сергеем, строго окликнула:

– Девушка, вы к кому?

Они понимающе переглянулись, вспомнив, очевидно, подобный сюжет в стародавние времена в латышской гостинице. Сергей подошел к дежурной и что-то, улыбаясь, тихо сказал. Она тоже улыбнулась в ответ и предупреждающе напомнила:

– Только до одиннадцати часов!

– А после одиннадцати вы дежурите? – по-прежнему улыбчиво спросил Сергей.

– Конечно! – кокетничала блондинистая дежурная с большой копной начесанных на голове волос. – Я на сутках.

– Ну тогда мы с вами договоримся, – и он положил ей на столик конверт.

– Что вы! – таращила глаза по сторонам дежурная, прикрывая рукой полученную от «иностранца» мзду. – Не положено!

Но он уже взял Галину под руку и повел в свой временный дом.

– Ну, здравствуй… – Он закрыл дверь на ключ и медленно стал целовать ее лицо, глаза, волосы, руки… И легко отвечая на его поцелуи, вспоминая его губами, дыханием, грудью, всем телом, всем сердцем, стараясь продлить и замедлить подступавшую к ним обоим вулканическими толчками страсть, она мягко отстранилась.

– Подожди, милый… Дай я на тебя посмотрю.

И они стали, тесно обнявшись, глаза в глаза смотреть друг на друга.

Он почти не изменился… Возмужал? Да, конечно… и у глаз еле заметная сеточка морщин, а в темных волосах и бороде (он по-прежнему носил бороду) ранние седые прожилки… Она тоже почти не изменилась… повзрослела, и в свои сорок два выглядит… ну, какая разница, он говорит: прекрасно!

– А где наши веснушки? – спросил он, снова целуя ее лицо. – Ведь сейчас, кажется, весна.

– Они пропали. Когда ты уехал, – ответила она ему, улыбаясь.

– Теперь я их воскрешу.

– В качестве моего главного украшения?

– В качестве моего… Ты завтракала?

– Я пила в поезде чай. С лимоном.

– Хочешь поесть?

– Нет. Потом…

Они ни о чем не спрашивали друг друга, словно все, что произошло с ними за эти почти двадцать лет разлуки, не имело никакого отношения к их любви, не зависящей, как оказалось, от времени, пространства и всех иных, посторонних им двоим событий.

Им не нужно было любопытствовать и выяснять мелкие или не мелкие подробности, которыми интересуются обычно люди, не видевшиеся долгое время. Была ли у него или есть жена, у нее – муж, дети, они знали друг о друге что-то более важное и сокровенное, что не нуждалось в словесной информации: она могла быть любой, и от нее ничего не зависело…

– Как же долго тебя не было… – наконец сказала она.

– Теперь я приехал за тобой, – сказал он.

– Не понимаю, как я могла жить без тебя так долго, – снова сказала она.

– Теперь я тебя никуда не отпущу.

Она улыбнулась, потом, вспомнив, что еще формально замужем, сказала:

– Я не могу. У меня муж.

– Это неважно, – возразил он. – Ведь это теперь неважно?

Она вспомнила своего бедного Юру и сказала:

– Он погибнет без меня.

– И я тоже, – серьезно сказал он.

– Ты – нет… – покачала головой она. – Ну что ты… Ты – нет…

– У меня умерла мать. На похороны я не смог. Я приехал только ради тебя, за тобой.

Она все улыбалась, перебирая руками его волосы.

– Это все уже было… все уже было… в другой жизни… А знаешь, ты был прав. У меня действительно в роду были священники. Дед со стороны отца, протоиерей Афанасий, расстрелян в тридцать седьмом… А отца посадили за религиозную пропаганду… он тоже хотел стать священником, после войны… Я читала его дело… Между прочим, допрашивал его твой однофамилец, некто старший лейтенант Евдокимов А.С.

– Это мой отец, – сказал он.

Она внимательно посмотрела ему в глаза и серьезно сказала.

– Этого не может быть. – И по его глазам она вдруг с ужасом поняла, что это не только может быть, но что это именно так и было.

– Но… ты же говорил, – начала она неуверенно, – что ты его не знаешь…

– Теперь знаю. Дослужился в КГБ до генерала. Приходил к брату за две недели до смерти матери. Каяться…

– Он жив?

– Да, жив. Но, кажется, очень болен.

– Ты с ним виделся?

– Сейчас? Нет.

– Не хочешь?

– Зачем?

– А раньше?

– Один раз. Перед отъездом. Когда вызывали в КГБ, но тогда я не знал, что это он.

Долго молчали, потом она сказала:

– Как все странно…

– У меня послезавтра самолет. Я пришлю тебе вызов и буду вас ждать.

– «Вас»? – переспросила она. – Ты знаешь, что у меня сын?

– Я все про тебя знаю.

– О нет! – покачала она головой. – Боюсь, нет…

– И даже то, что он мог быть моим…

Она вдруг заплакала. Плакала долго, а он вытирал ей слезы и говорил что-то нежное и утешительное своим мягким, убаюкивающим голосом, отчего плакать становилось все легче и сладостней, как в детстве, когда выплакиваешь свою детскую горесть у матери на груди. Правда, такого сладкого детского плача Галина не знала, и вот теперь, уткнувшись в грудь единственного в мире человека, бравшего на себя всю ответственность за ее, Галинину, и ее сына судьбу, она не могла остановить потока, сама не понимая, каких, горестных или счастливых, слез.

– Не надо, не плачь… – У нас с тобой еще будут дети, не плачь…

– В сорок лет?.. – продолжала горевать Галина. – Ты представь, мне же уже сорок два года! Сорок два!..

– Пустяки… Ну о чем ты говоришь… У нас с тобой все еще впереди, малыш, – говорил он спокойно-уверенно, и она, уже заражаясь его уверенностью, все еще сомнительно качала головой, не в силах поверить в обернувшуюся явью мечту.

Отплакав, она осушила наконец глаза и снова улыбнулась.

– Ты так привязан к этой Америке? Тебе там хорошо?

– Я нашел там кусочек России. Настоящей России, утраченной здесь.

– И где же эта земля обетованная?

– Я живу в Джорданвилле, там православный монастырь, много русских. Там даже природа похожа… Пишу иконы. У нас есть издательство. Ты могла бы преподавать там церковнославянский, помогать издавать книги…

– В монастыре?

– Это же не Афон. Там есть женщины. Да и я не монах. Собираюсь наконец жениться.

– А Алексей?

Он понял, что она говорит о сыне.

– Он будет учиться в любом университете. Где захочет.

– Нет, это невозможно, – сказала она, подумав.

– Почему?

– Потому что… Это было бы слишком хорошо. Так не бывает. Я не рождена для счастья как птица для полета, – усмехнулась Галина. – Так в жизни не бывает. Таких сказочных вариантов… просто не может быть…

– Зачем же сразу говорить – нет? Мысль материальна… Разве мы не вправе, как обычные люди, мечтать, надеяться, желать счастья? Ведь Бог не противник человеческого счастья, если оно не заслоняет для человека Самого Бога.

– Скажи, я вот все думаю… все никак не могу понять… отчего ты не женился на мне тогда?.. Тебе не приходило в голову жениться на мне тогда?..

– Тогда… тогда я был маленький… я считал это неважным… Мне достаточно было того, что ты есть… А в каком качестве…

– Ты боялся за свою свободу?

– Мне не хотелось причинять тебе боли…

– Ты не готов был к верности, да?

– Кроме того… я был очень глуп, я хотел найти женщину без первородного греха, – сказал он с усмешкой.

– Как это? Что за чушь! – невольно воскликнула Галина. – В Адаме все согрешили… и первородный грех… я не понимаю… А!.. – вдруг осенило Галину и она покраснела. – Ты, наверное, имеешь в виду девственность?..

Нет, конечно, она не обиделась, да и на что? Она не была девственницей, когда они встретились. Кому это нужно, тогда казалось, и какая разница? Оказывается, разница была. И самое странное – разница была для него!..

– Как все удивительно… – сказала она наконец. – Нам привелось жить в эпоху, когда людям показалось, что они могут не обращать внимания и даже посмеяться над всеми прежними заповедями и законами, которыми жило до нас человечество. Но вот, оказывается, это не мы посмеялись над ними, а они над нами… Иначе это называется: Бог поругаем не бывает… И каждый из нас еще ответит за свой Содом.

Они снова замолчали.

– Я думаю, – наконец прервал молчание Сергей, – ценность брака по-настоящему начинаешь осознавать только в зрелые годы, наделав кучу непростительных ошибок…

– Я думаю, – перебила его Галина, – ценность брака для нашего поколения практически уже непостижима, как непостижима она будет и для наших случайно рожденных вне брака детей. И это настоящая, не осознаваемая большинством трагедия. Если бы ты знал, какая у меня тоска по настоящей семье!.. Которой у меня никогда не было и уже не будет!

– Ты опять все предрешаешь.

– Нет, я это просто знаю. Потому что действительно… слишком много грехов… и их надо искупать. Так не бывает, чтобы человек весь измазался дегтем, а ему бы за это еще и торт с пирожными подарили.

– Это ведь смотря как к браку относиться. Торт это или хлеб насущный, в котором Бог и грешнику не откажет. Для меня это – хлеб, а для тебя, по-видимому, пирожное… – сказал он, улыбаясь.

– Нет, – серьезно ответила Галина, – не так. Для меня и хлеб – пирожное…

– Ты это сейчас так сказала… аскетично, как столетняя монахиня, – по-прежнему улыбался Сергей.

– Ну что ты, милый… Нам с тобой до монастыря как до неба…

Они прожили вместе два дня и одну ночь. Она уже давно привыкла к такой краткости их встреч и не представляла себе иного, как у других людей, изо дня в день совместного существования. «Это было бы слишком хорошо. Так не бывает», – упрямо твердила она себе, чтобы не обольщаться неисполнимыми надеждами и больше не страдать, хотя вроде бы вот наконец сейчас они и могли бы исполниться. Но что-то, независимо от его убеждений и его желания, по-прежнему удерживало ее от веры в реальную возможность их брака. Горький опыт молодости научил ее не слишком доверять переменчивым желаниям. Что-то более непостижимое и властное, чем человеческие желания и чувства (древние сказали бы – рок, православные – Промысл Божий), определяли судьбу и жизнь.

Перед расставанием он подарил ей кольцо.

– Это в знак нашей помолвки, – сказал он, пытливо глядя ей в глаза.

Галина, все еще носившая на безымянном пальце обручальное Юрино кольцо, сказала:

– Теперь у меня два.

Сергей молча снял старое кольцо и надел на ее палец свое.

– Теперь у тебя одно. – И, помолчав, добавил: – Ты мне очень нужна. Ты даже не представляешь, как ты мне нужна.

Он крепко обнял ее, и они постояли так молча, тесно обнявшись, но и после его слов она все равно не верила до конца во все эти невероятные перспективы.

Он проводил ее, как и прежде, на Ленинградский вокзал, обратный билет она купила заранее, но они, разумеется, вспомнили, как договаривались с проводниками за три и за пять рублей, и это было так давно, это было совсем в другой жизни. Но, как и в той, другой жизни, он опять стоял на перроне и что-то, улыбаясь, говорил ей, а она снова ничего не слышала за стеклом вагонного окна и только все глядела на него с одним и тем же неизменным чувством, что это уж наверняка теперь в последний раз.

После возвращения из Москвы она сказала Алеше:

– Знаешь, сын, у нас есть возможность уехать в Америку. Что ты на это скажешь?

– Как это уехать? Зачем? – спросил Алексей.

– Мне предлагают интересную работу, а… ты сможешь учиться в любом университете, где захочешь.

– Это что, навсегда?

– Ну да, разумеется. Навсегда.

– А папа?

– Папа останется здесь.

– Ты что, хочешь уехать без него?

– Да. Без него.

– Я не поеду.

– Алеша…

– Я сказал, без него не поеду.

– Алеша, мы и так живем врозь…

– Это ты живешь врозь, а я… – У него на глазах показались слезы. – Я вместе!

«Ну вот и все, – подумала Галина. – Алеша не поедет без Юры, а я – без Алеши».

Звонил Сергей, спрашивал, как дела, готовятся ли они к отъезду, приглашение он выслал, ждет.

Она, как могла, объяснила ситуацию. Кажется, он все понял и больше не звонил.