— Были ли у доктора Абнера какие‑то проблемы с кем‑то? Пациент — или родители/опекун — кто‑то, кто когда‑то здесь работал, другой ассистент?

— Нельзя представить, что кто‑то хотел ему навредить нарочно, — воскликнула самая молодая из персонала, двадцатишестилетняя Оливия Трессл. — Это должно быть какое‑то ужасное недоразумение, или просто сумасшедший. Какой‑то псих.

— Оливия, — мягко сказала Селдин, — это не совсем вопрос лейтенанта Далласа.

— Я знаю, но... Он был таким замечательным человеком. Таким хорошим врачом. Это прекрасное место работы. Всё это... всё это неправильно.

— Она права. — Теперь заговорил один из медбратьев, мужчина лет сорока. — Это просто неправильно. Он был действительно хорошим человеком, у него был свой подход. Дети его обожали. Скажем, ребёнок приходил больной или капризный — он будто находил ключик, чтобы его успокоить. Родители любили его. Он даже несколько часов в месяц посвящал бесплатной клинике. На праздники — каждому ребёнку маленький подарок — из его кармана, а не из кассы. Каждому ребёнку — открытка на день рождения. Он заботился. Для него это было не просто работа, даже не только лечение — это было участие. Когда вы найдёте того, кто это сделал... тюрьма — это слишком мягко.

Они обсуждали это всё, пока Ренди снова не заговорила.

— Не знаю, говорил ли он кому ещё, но у него были разногласия с одним врачом — по‑моему, с Понти или с Понто — в неотложке больницы Унгера.

— По какому поводу?

— Кент пришёл, потому что у одного из его пациентов было падение — перелом по типу частичного, и родители позвонили Кенту, потому что ребёнок был в истерике и хотел своего доктора. Кент, как всегда, пришёл. Пока он там был, этот другой врач, по словам Кента, унижал женщину, потому что её ребёнок был грязный — по версии этого доктора. Он устраивал ей выволочку за то, что она не помыла ребёнка перед тем, как привести. Это же чёртова неотложка, — сказала Ренди с чувством, — и Кент сказал, что женщина явно бездомная или почти что, и старается как может. Да и с людьми так не обходятся.

— Что было дальше?

— Кент сказал, что применил своё право — у него там есть привилегии — и велел этому дураку отойти. Он занялся ребёнком и матерью, рассказал им о клинике Луизы Диматто, им Кент выделял время. Потом он набросился на того парня, а тот полез в ответ, мол, нечего ему лезть, пусть поработает по сменам в неотложке, а не хвалится своим модным частным приёмом, прежде чем рассуждать.

— Когда это было? — спросила Ева.

— Это было несколько месяцев назад, кажется в октябре — нет, в ноябре. В ноябре, перед Днём благодарения. Я уверена — примерно за неделю до Дня Благодарения, потому что мы уже убирали декор Хэллоуина, а индейки были на виду. Неотложка изматывает, я в ней часть резидентуры проходила. Я не хочу втягивать того врача в проблемы, но это один из редких случаев, когда я видела Кента действительно злым.

— Любая информация полезна. Бывало ли что‑то подобное ещё? С кем у доктора Абнера были ссоры или кто‑то на него злился?

— Пару лет назад он сообщил о родителе за жестокое обращение с ребёнком. — Сара Айзнер, ещё одна медсестра, посмотрела на Селдин. — Он был зол — кто бы не был? Мать привела мальчика на осмотр, у него были синяки. Она пыталась сказать, что он просто неуклюжий, но потом сломалась и рассказала Кенту — я была в кабинете — что муж злится и бьёт ребёнка.

— Томас Тейн? Я помню. Ему было... три?

— Верно, — подтвердила Сара. — И когда Кент прорвался через страх, он рассказал о своём отце, который злился, если что‑то ломалось. И это было не в первый раз.

— По этому факту был полицейский рапорт?

— Да, — сказала Селдин. — Доктор Кент говорил с полицией. Я знаю, он просил мать отвести ребёнка в приют или на консультации. Но они не вернулись. Не знаю, что потом произошло.

— Мы выясним. Это единственный случай, когда доктор Абнер сообщал о насилии над пациентом?

— Только ещё два случая за те двадцать лет, что я здесь работаю. Три, насколько мне известно.

— Нам нужны имена, даты, вся информация. Мы изымем электронику доктора Абнера.

— О, но данные пациентов...

Селдин посмотрела на Ренди. — Это же ради доктора Кента. Он бы хотел.

— Я понимаю, — ответила Ренди, — но есть законы и вопросы конфиденциальности.

— У нас есть ордер, — прервала Ева. — Вы можете отделить частные и конфиденциальные записи пациентов, но остальное мы забираем.

— Я справлюсь, — заверила Селдин. — Всё будет готово к полудню, если вы дадите мне время.

— Хорошо. Нам нужно сейчас обыскать его кабинет. Если там есть конфиденциальные данные, отделите их сейчас.

— Я это сделаю. Не могли бы вы помочь? — обратилась она к Ренди.

— Конечно. — Ренди встала. — Я... хочу, чтобы вы знали: я хочу, чтобы вы нашли того, кто это сделал. Но у меня долг перед пациентами. Кент всегда ставил пациентов на первое место.

— Понятно. Пибоди, свяжись с EDD, сообщи, что им нужно прийти сюда, скажем, к тринадцати часам. — Она оглянулась по сторонам на собравшихся. — Свяжитесь со мной через Центральный участок, если вспомните ещё что‑то: кто‑то, с кем у доктора были ссоры, или что‑то необычное.

— Поймайте этого ублюдка, — сказал тот самый мужчина‑медбрат. — Поймайте его. Клянусь, когда он предстанет перед судом, я буду там каждый чёртов день, пока его не посадят. Кент и Мартин — одни из лучших людей, что я знаю. Такое не должно случаться ни с кем.

Ева оставила их в конференц‑зале и вернулась в кабинет Абнера.

Она застала Селдин в слезах, и Ренди, пытающуюся её утешить.

— Мне так жаль, — Селдин провела рукой по лицу. — Я нашла в его календаре... Он планировал устроить мне вечеринку в следующем месяце. Двадцать лет, понимаете. Он уже заказал торт. Я его любила. Он был мне как отец.

— Можно я выведу её? Я закрыла доступ к записям пациентов. Могу я сейчас отвести её наверх?

— Да.

— Пожалуйста. — Селдин пыталась собраться. — Если я могу чем‑то ещё помочь, скажите. И, пожалуйста, передайте Мартину, что мы все рядом, когда он будет готов. Мы посылаем ему любовь и поддержку. Не могли бы вы это сделать?

— Конечно.

— Вы были очень любезны. Пожалуйста, будьте бдительны в своей работе.

Когда они вышли, Ева посмотрела на Пибоди. — Шансы найти здесь хоть что-то ничтожны, — сказала она. — Но давай будем чертовски бдительны в нашем деле.

Выйдя на улицу, Ева вдохнула шум, хаос и буйство красок Нью-Йорка, словно глоток свежего воздуха, и почувствовала благодарность, что припарковалась на несколько кварталов дальше.

— Следующий пункт — морг, потом лаборатория. А пока — давай разыщем этого доктора Понти или Понто из Унгер и возьмём документы по случаям насилия, которые Абнер регистрировал.

— Уже в работе, — Пибоди достала КПК. — Помнишь, пару недель назад мы искали убийцу того насильника?

— Помню.

— Думаю, мы нашли полную противоположность тому уроду — доктора Кента Абнера. И если раньше было трудно работать по делу насильника, то сейчас ещё труднее.

— Все дела трудные, так и должно быть. Мы зайдём в одну пекарню неподалёку.

— Ну давай. Я бы не отказалась от яблочного пирожка. Штаны ведь свободные.

— Луиза говорила, что Абнер иногда приносил в клинику выпечку или цветы. Надо проверить, что там насчёт этого. И ещё придётся заглянуть в клинику, поговорить с персоналом и посмотреть его записи.

— Доктор Майло Понти — ординатор в Унгер, примерно сорок с лишним, женат два года, детей нет. Жена — хирургическая медсестра в том же госпитале. Окончил Колумбию, живёт на Нижнем Вестсайде. Без криминала.

— Нанесем визит и ему. А теперь — в пекарню.

— Можно половинку пирожка. В половине пирожка почти нет калорий. На самом деле…

Пибоди распалилась:

— Это почти подвиг.

— А если я не хочу пирожок?

— Пол пирожка это уже не пирожок. Это почти «минус-пирожок». К тому же кто откажется от всего этого счастья… или хотя бы половинки?

— Почему его вообще называют «перевёрнутый пирог»? Почему не просто «пирожок»?

— Потому что тесто складывают сверху, чтобы яблочная начинка осталась внутри, — объяснила Пибоди, открывая дверь в пекарню. — Ох, как пахнет!

Ева вдохнула аромат и решила, что сможет проглотить даже половинку такого пирожка.

Первое, что бросилось ей в глаза после этого благовонного счастья, — чёрная повязка на рукаве белого кителя девушки за прилавком.

Слухи уже распространились.

Они зашли в пекарню, потом в спортзал, местный магазин. Пибоди проявила сдержанность и дождалась, пока они сядут в машину, чтобы открыть свою половинку пирожка.

— Знаешь, — сказала она, откусывая крошечный кусочек (чтобы растянуть удовольствие), — я надеюсь, когда я умру — ну, лет через сто, во сне, после бурного, горячего секса с Макнабом — люди, которые со мной работали или меня знали, будут думать обо мне хотя бы в половину того, как эти люди думают об Абнере.

— По крайней мере один человек таких чувств не разделял, — сухо заметила Ева, глядя на пустую половинку пирожка, проглоченную ею в три небрежных укуса по дороге в морг.

— Никто из тех, с кем мы говорили вдоль его маршрута, никто из тех, к кому подходили полицейские во время обхода, не помнит, чтобы видел кого-то незнакомого в районе или кого-то, кто бы часто наведывался.

— И никто не узнал на фото Понти или родителей, о которых сообщал Абнер.

— Пока это наши лучшие зацепки.

— У нас есть врач, и я склоняюсь к мысли, что именно врач мог бы знать больше о ядах и мог получить доступ к чему-то подобному.

— Что бы это ни было, — пробормотала Ева, — но это важный момент.

— У нас есть работник коммунальных служб, который, как считают, мог избивать жену и ребёнка, когда захочет.

— Ещё один важный момент. И есть молодой руководитель, который по фото легко сливается с соседями. Он не сидел, у него были хорошие адвокаты, но его всё равно отправили на полгода обязательного консультирования. Мать ребёнка добилась полной опеки и ограниченных, контролируемых встреч. Это могло кого угодно разозлить.

— Только пять лет назад, правда? Давно уже.

— А последний случай — ещё дольше назад, пятнадцать лет.

— Мы поговорим со всеми.

— Но сейчас я хочу услышать, что скажет Моррис, и что мёртвый рассказал Моррису.

Пибоди умудрилась доесть пирожок до того, как они спустились в белый туннель.

Ева почувствовала запах чего-то крепче, глубже, чем обычный микс промышленных чистящих средств, дезинфектантов и запаха смерти.

И увидела, что двери театра Морриса закрыты, на них висит табличка «Доступ ограничен».

Она нажала на звонок и с облегчением услышала глухой стук в ответ.

Через иллюминатор увидела Морриса и услышала, как замки открываются.

— Вы вовремя, — сказал он. — Я только что освободил комнату и тело.

Голос Морриса звучал глухо через дыхательный аппарат полного защитного костюма, но он жестом пригласил их войти.

— Дайте минуту снять экипировку.

— Сколько ты уже за этим?

— Нужно было закрыть тело по протоколу, прежде чем вскрывать. И держать его в контролируемой зоне во время вскрытия. Я начал ещё вчера вечером.

Он снял головной убор и положил его в ванночку. У Евы мелькнула мысль, что вместо привычного костюма он был в футболке и спортивных штанах, а длинные тёмные волосы связаны в хвост.

— Ты всю ночь здесь.

— Контролируемая зона, — повторил он. — На всякий случай держу сменную одежду. По протоколу нужно два часа отдыхать и спать. С гелевым матрасом и на столе для вскрытий поспать можно.

Он улыбнулся, но глаза были уставшими.

— Буду рад душу, нормальному кофе и завтраку.

— Пибоди.

— Занимаюсь.

— Не надо, — начал было Моррис, но Пибоди уже вышла.

— Спасибо, — сказал он.

— У меня тоже полно ночей без сна, но на столе для трупов я ещё не дремала, — улыбнулась Ева.

— Это всё же мой второй дом.

Теперь Ева подошла к телу — оно было уже закрыто, с длинными аккуратными швами Морриса.

— Что можешь рассказать? — спросила она.

— Лаборатория скажет больше, — начал Моррис, — но могу с уверенностью сказать: доктор умер в страшных мучениях — быстро, но очень болезненно — из-за воздействия токсина, который я не могу точно идентифицировать. Следов приема внутрь нет, как и инъекций или контакта с кожей. Он вдохнул яд — он был в воздухе. И именно поэтому протокол изоляции затянулся.

Он указал на стол, где в герметичных контейнерах с маркировкой лежали внутренние органы Кента Абнера.

— Думаю, мы имеем дело с нервно-паралитическим веществом. Его нервная система разрушена, как и легкие, почки, печень, кишечник. У него случился массивный инсульт, внутренние ожоги и те, что на подушечках больших пальцев. Пищевод выжжен изнутри.

Он мог быть в сознании несколько секунд, десять-пятнадцать. И, как врач, возможно, понял, что подвергся воздействию яда. Но времени, чтобы что-то сделать, у него не было. Только умереть. Три-четыре минуты агонии. Пожалуй, пять, учитывая его физическую форму. Но внутренние повреждения настолько обширны, что я не могу точно сказать, были ли его органы здоровыми до отравления.

— Судя по нашим данным — были. Он занимался спортом, бегал. Ты говоришь, не можешь точно назвать яд. Но у тебя есть предположение?

— Здесь нужен токсиколог, специалист по биологическому оружию, Ева.

— Он у нас будет. Но сначала я хочу услышать твое мнение.

Моррис тяжело вздохнул:

— Я бы сказал, зарин. И это крайне тревожно. Но анализы не дают стопроцентного подтверждения. Он был отравлен в закрытом помещении — окна, двери.

— И тело нашли только спустя несколько часов.

— Даже так, должно было остаться достаточно следов, чтобы сработали датчики группы спецзащиты. И на теле. Ты его трогала — пусть в защитном костюме, а его муж — без всякой защиты. Ни у кого из вас не проявилось никаких симптомов.

— Возможно, производные зарина. Или, возможно, сернистый ангидрид. Состояние глаз, кожи, ожоги… — Он покачал головой. — На данный момент я могу лишь предположить: это смесь нескольких веществ, выпущенных в виде пара. Быстрая смерть — в пределах нескольких минут. И быстрая дезактивация — за считаные часы. Возможно, даже быстрее.