— Да.

Но она в это не верила.

— Мы можем как-то помочь? Я могу работать с Моррисом, если…

— Это не в моей власти. И вообще, не лучшая идея.

— Я врач. Я учёный. Я могу быть объективной.

— Он был другом и уделял время вашей клинике. Лучше тебе держаться в стороне от расследования — на несколько шагов назад. Я расскажу тебе, что смогу, когда смогу, — добавила Ева. — Это всё, что я могу сделать.

— Мужчина пережил утрату, — мягко сказал Рорк, — и, судя по всему, большую, глубокую. Думаю, ему бы сейчас помогла поддержка хороших друзей.

— Он с семьей, — прошептала Луиза.

— Разве только кровь, только ДНК отделяет хороших друзей, настоящих друзей от семьи?

Глаза Луизы снова наполнились слезами.

— Да. Спасибо. Да. Мы свяжемся с ним утром. Я знаю, ты, наверное, рассказала больше, чем хотела, — сказала она Еве. — Это никуда не пойдет, обещаю. Я очень благодарна. Ты знаешь, как сложно у меня с моей собственной семьей. Кент — ну и Мартин тоже — были для меня как приёмные отцы. Рорк прав. Это всего лишь ДНК.

Когда они ушли, Ева откинулась на спинку кресла.

— Она выглядела увереннее, когда выходила. То, что ты сказал, помогло.

— Всё помогло. И хоть для наших друзей это трагедия, для тебя — поддержка знать и доверять двум людям, которые, кажется, так хорошо знали твою жертву.

— Это не помешало.

— А теперь, как я могу помочь тебе, лейтенант?

Она улыбнулась ему.

— Я думала об этом по дороге домой. Не о том, что ты можешь сделать, а о том, что ты спросишь. Что заставишь меня поесть, наверное, нальешь вина. Что выслушаешь и предложишь помощь.

Она наклонила голову.

— Ты думаешь, мы милы вместе?

— Это полностью зависит от того, на каком уровне милы, не так ли?

— На правильном уровне для нас. Иногда, думаю, мы именно такими и бываем. Мне нужно подготовить доску и книги. Если хочешь, можешь порыться в финансах — у жертвы, у супруга, у практики. Это не будет ключевым, но нужно вычеркнуть этот вариант.

— Копаться в чужих деньгах? Приятное дело для меня.

Она сделала всё, что могла — лабораторные и отчёты патологоанатома ещё в работе. А так как у Пибоди было интервью в офисе жертвы назначено на семь тридцать, у неё был готов распорядок утра.

Интервью, морг, лаборатория — всё до того, как она доберётся до Центрального участка. Надеялась, что ответы из этого микса начнут прояснять путь.

Кто целится в чудесного любимого мужчину, ценного врача, любящего и любимого мужа и отца, чтобы послать его на быструю, уродливую смерть?

Она обязательно узнает.

Но раз уж она сделала всё на сегодня, решила, что и она, и Рорк заслужили ещё одно сладкое вознаграждение.

Она подошла к соседнему кабинету, где он сидел у своего командного центра и изучал что-то, что могло быть написано на греческом (по её мнению — для ботаников).

— Закончил? — Он посмотрел на неё. — Так как я ничего полезного не нашёл, не стал тебя отвлекать.

— Что ты нашёл бесполезного?

— Они живут комфортно — очень комфортно, как и думали Чарльз с Луизой. Практика жертвы шла отлично, а супруг получает хорошую зарплату с отличными льготами. Они разумно инвестировали, у них разумные планы на пенсию. Судя по всему, планировали уйти на пенсию примерно через десять лет. Любили путешествовать и делали это с умом, жили по средствам. Щедро и справедливо жертвовали на благотворительность — и должен сказать, выбрали хорошие организации.

— Нет никаких скрытых счетов, — продолжал он, — нет никаких сомнительных долгов или странных покупок. Есть трасты для детей, внуков, щедрые, но не чрезмерные завещания для тех, кто работал с ними и для них. Они оставили определённое произведение искусства Чарльзу и Луизе. Другие мелочи — запонки, антикварный набор для бритья и тому подобное — для близких друзей, которым такие вещи дороги.

Опершись на косяк двери, Ева приподняла бровь.

— Я не просила тебя смотреть их завещание.

— Ну, раз начал, решил сделать всё основательно. Думаю, мне бы понравился доктор Абнер.

— Ты бы не был одинок. Я заканчиваю на сегодня. Ты?

— С тобой, как всегда, лейтенант. Просто ковыряюсь — не по делу.

— Не похоже, что это что-то человеческое, — сказала она, пока он отключал компьютер.

— И да, и нет. — Он встал. — Связано с колонией на Марсе.

— Марс. — Она покачала головой, выходя. — Ты действительно пытаешься загнать вселенную в угол.

— А разве это не было бы весело? Провести выходные на Марсе.

— Не в этой жизни и не в какой-либо другой. Италия была отличной.

Он обнял её за плечи.

— Да, и очень хорошей.

— Твой отель там будет просто шикарным. Как будто стоит уже тысячу лет, а внутри будет всё.

— Так и планируется. Достаточно прохладно, чтобы ночью разводить огонь, — сказал он, входя с ней в спальню и включая свет.

Кот уже растянулся на кровати так, будто это его личное владение. Ева поняла, что скоро он уйдёт, разозлённый.

Она села и сняла ботинки.

— Помнишь, как я сдержала слово в шаттле до Италии? Как барабанила тебя?

— У меня отличная память.

— Да, есть такое.

Она встала, отстегнула кобуру, сняла её.

— Думаю, пора повторить.

Он остановился, снимая рубашку, и улыбнулся медленно.

— Правда?

— Правда. Несмотря на эту уродливую смерть, или, может, именно из-за неё, я сегодня поняла: нужно ценить то, что у тебя есть, пока оно есть. И хвататься за это.

Она засунула руку за его пояс и притянула к себе.

— Я хватаюсь.

Она поцеловала его, глубоко, добавив в конце лёгкий укус.

И улыбнулась.

— Будучи следователем, распознающим улики, мне даже не надо спрашивать, хочешь ли ты.

Она повернулась, ногой сдвинула его, чтобы нарушить равновесие, и бросила на кровать.

Кот, как и предсказывала, соскочил с кровати и ушёл.

— Классный ход, — сказал он.

Она оседлала его, наклонилась.

— У меня есть ещё.

И снова поцеловала.

Она хотела жар, скорость, быстроту и безумный порыв для них обоих. Мужчина, который ждал и волновался; коп, которая несла новую тяжесть.

Здесь она могла показать то, что не всегда умела объяснить словами: что её любовь безгранична, яростна, горит так, что она всегда будет бороться, чтобы удержать её, удержать его.

Своим телом она могла дать им обоим передышку от всего, что ждёт завтра.

Она отдалась этому не мягко и медленно, а как стрела, выпущенная из лука. Жгучая и меткая.

Когда его руки, слишком умелые и ловкие, начали бродить по ней, она остановила их, сжала в своих руках.

И покорила его только своим ртом.

Губы, горло, грудь. Сердце стучало всё сильнее, а она пила с жаром, ощущая дрожь сильных мышц.

— Ты подожди, — сказала она, наполненная своей силой, отпуская его руки. — Ты подожди.

Она расстегнула пуговицы, освободив его.

И, схватив руки снова, продолжила ртом.

Она разрушала его. Неумолимо, ловко, слой за слоем разрушала контроль. Не разрушала его, как он думал, уже полубезумный от неё, а просто сжигала, как лесной пожар.

Жар, боже, этот жар был невыносим. Он был великолепен.

Он сдерживался, словно чувствовал, как весь мир переворачивается с ног на голову.

Она довела его до пылающей грани, оставила там почти дрожащим, а потом снова поднялась по его телу.

В конце, на пределе, он произнёс её имя. Как молитву, мольбу и приказ одновременно.

Он увидел её глаза — только глаза, рыжевато-золотистые, как у льва, с её силой.

Она сказала:

— Ты подожди.

Он сорвался и ответил:

— Нет.

Он перевернул её, прижал к себе.

И, освободившись, руки забрали своё.

Он опалял её так же, как она когда-то опаляла его, сжигал те преграды, так же, как сжигала их она. Теперь он предавался вкушению — это стройное, гибкое тело было его для прикосновений, бери, пробуй. Она вскрикнула, отдаваясь, — звук, что взбудоражил его и заставил вновь поднимать её, унося из расслабленности в отчаяние.

Теперь мир закружился, крадя дыхание, размывая видение, пока они не сжались друг в друга — разбитые и готовые.

Когда их взгляды встретились, он вонзился в неё. Быстро, грубо, с той яростью, которую они оба жаждали в этот момент — они вели друг друга к горящей черте, царапая её, чтобы удержать безумное наслаждение.

И, наконец, они вышли за край.

Бездыханные, они лежали, словно выжившие после кораблекрушения, ожидая, когда разум и здравомыслие снова просочатся внутрь.

— Ты сказал... — Она сделала паузу, глубже вдохнула, хотя лёгкие всё ещё тяжело работали, затем начала пробираться через что-то, напоминающее ирландский. — Что это значит?

Он подумал, что она исказила слова, но понял суть.

— Я сказал?

— Да, прямо перед тем, как мы чуть не убили друг друга.

— Тогда это к месту. Это — Is mise mo chiall. Ты — моё безумие.

Она обдумала это.

— Думаю, в данных обстоятельствах это хорошее определение.

Он повернул голову и провёл губами по её волосам.

— Ты растворяешь меня, Ева, тысячами разных способов.

— Мне нужно было, не знаю, сжечь этот день.

— Скажу, у нас получилось. — Он изменил положение, прижав её к себе. — Ты уснёшь.

— Да. — Она закрыла глаза, впитывая его запах, начала погружаться в сон. — Ты оставляешь свет включённым по всему дому, когда я возвращаюсь вечером, поздно.

— Чтобы помочь тебе найти дорогу.

— Это приятно, — прошептала она и заснула.

Кот, решив, что его место снова свободно, прыгнул на кровать и устроился у неё на пояснице.

Да, подумал Рорк, это действительно приятно.

***

Она проснулась одна и рано, подумала, может, ещё полежит, но быстро отбросила эту мысль. Слишком много дел, напомнила себе, и пошла шатаясь по комнате, чтобы включить кофеварку.

Первый глоток бодрящего напитка запустил её систему. Она сделала ещё несколько глотков, направляясь в душ.

Кофе, горячие струи воды на полную мощность, короткий пробег к сушилке — и она почувствовала себя не просто снова человеком, а готовой к дню. Халат на дверце — тонкий, мягкий хлопок цвета абрикоса — явно новый. Надев его, она почувствовала, будто окутана облаком.

Он не промахивался.

И вот он, вернулся с какой-то ранней встречи, сидел на диване в идеально сшитом костюме цвета безлунной ночи, подчёркнутом рубашкой почти такого же волшебного синего цвета, как его глаза. Галстук сочетал этот синий с более светлыми полосками.

Кот сидел рядом, довольный тем, что его голову чесали умелые пальцы, а Рорк пил кофе и смотрел на утренние отчёты по акциям на экране.

— Думал разбудить тебя, но ты и так рано встала.

— Много всего. — Она налила себе кофе из чашки, которую он запрограммировал. — И, возможно, придётся немного допекать Дика ради результатов.

Дик Беренски, главный лаборант, был умелым специалистом — и любил хорошие взятки.

— Что на этот раз? — подумал Рорк, когда она проходила мимо него в гардеробную. — Односолодовый скотч? Места в ложе?

— Допекать, — повторила она из глубины шкафа. — Без взяток. Если он хоть намекнёт на это, мне, пожалуй, придётся арестовать себя за нападение.

— Я внесу залог.

В гардеробной она думала о собеседованиях, морге, лаборатории и всем, что из этого может вырасти. Слишком много одежды, слишком много выбора.

Почему бы всё не сделать просто чёрным или коричневым?

— Если бы я брала интервью у скорбящих сотрудников и, возможно, их семей, — спокойно сказал Рорк из спальни, — я бы выбрала что-то строгое, но не полностью чёрное. Чёрный — для тех, кто в трауре.

Коричневый, подумала она. Коричневый — серьёзный цвет. Потянулась за коричневыми брюками, но снова отдернула руку. Подумала: чёрт.

Может, серый — почти чёрный, но не чёрный. И больше не хотелось об этом думать.

Это заняло дольше, чем должно было, и она оделась в гардеробной, чтобы Рорк не успел заменить её выбор на что-то другое.

Что-то, конечно, лучшее. Но всё же.

Когда она вышла — серые брюки, тёмно-серые ботинки, тонкий тёмно-синий свитер, в руках — серая куртка (она заметила тёмно-синие пуговицы, кожаные манжеты, отделку на карманах), он уже накрывал завтрак на подогреваемых подносах.

— Очень строгий и достойный выбор, — сказал он. — И в то же время авторитетный и стильный. Молодец.

— Укуси меня, — ответила она, бросая куртку на стул и пристегивая кобуру с оружием. — Думала, это займёт вдвое меньше времени, чем чёрное. Ты же в чёрном костюме, — указала она.

— Индиго, на самом деле, но близко, — улыбнулся он. — Подходящий цвет для моего сегодняшнего расписания.

— Какую планету ты покупаешь?

— Пока ещё не Марс, — ответил он с улыбкой, — но есть дела по колонии. А сначала сегодня утром у меня первое совещание персонала в Убежище. Потом будет дополнительное собрание с сотрудниками Дочас — нам нужно, чтобы они работали сообща.

Она посмотрела на него. — Возможно, несовершеннолетних, которые ищут приют в Дочас, переведут в школу?

— Надеюсь на это.

Она села рядом. — Это хорошее дело, хорошее во всех отношениях. Ты говорил, что в Италии всё идёт по плану?

— Так и есть. — Он приподнял крышки подносов.

Овсянки, как заметила Ева, не было — к счастью. Хотя у неё было ощущение, что небольшая миска не с фруктами и хрустящим мороженым, а с йогуртом. Но омлеты с беконом могли компенсировать.

— А Рошель? Она справляется?

— Блестяще. Она ещё долго будет скорбеть по брату. — Он коснулся руки Евы. — Но ты дала ей и её семье возможность закрыть эту главу. Вчера она коротко рассказала мне, что, находясь в школе, думает о брате, о том, как всё могло бы иначе сложиться, и как гордилась бы, что стала частью этого места.

— Она переехала к Крэку.

— Да, именно так. — Он улыбнулся её тону — скорее озадаченному, чем осуждающему. — Проблемы?

— Нет, просто привыкаю. — Она взяла йогурт, чтобы отвлечься.