— Я верю вам.

— Хорошо. — Дарси глубоко вдохнула носом и заметно расслабилась на выдохе:

— В общем, я перестала держать голову в песке. Просто не могла больше так. Подписала жалобы вместе с другими, кто обратился в совет школы. Держалась, хотя было тяжело. Потом стало лучше, гораздо лучше, когда на место директора пришёл Руфти. Но я была там недолго, так как ушла в декрет по рождению первого ребёнка. Мы с Тэдом решили переехать, чтобы уехать из города, и я туда больше не возвращалась.

— Скажите, вы знаете о других случаях, когда директор Грейндж вела себя неподобающе — с другим супругом, родителем или учителем?

Дарси снова замялась:

— Лучше говорить только о том, что знаю лично.

— Понимаю. Вы педагог. Как педагог, учитывая ваши знания и опыт общения с Лоттой Грейндж, считаете ли вы её квалифицированной для должности директора учебного заведения?

— Нет, совсем нет. — Ева дала повисеть молчанию.

— Чёрт возьми, чёрт возьми... — Дарси закрыла глаза на мгновение. — Я могу рассказать только то, что слышала или мне говорили. Я не могу клясться, хотя и верю в это.

— Мы не в суде. Я ни к чему вас не принуждаю.

Дарси глубоко выдохнула и провела рукой по коротким, каштановым волосам. — Боже, всё это возвращается... Я себе сейчас бокал вина налью, хорошо?

— Мне нормально.

Ева мельком заметила кухню — холодильник, завешанный детскими рисунками, доску с фотографиями и заметками.

Дарси налила вино цвета соломы и сделала бодрящий глоток.

— Её поймали на том, что она занималась сексом в школе с Ваном Пирсоном. Он преподавал историю в средних классах. Уайатт — Уайатт Йин, учитель информатики тоже в средних классах — как раз застал их. Ван был последним, по-моему, до того, как она ушла. Он не был первым, если верить другим.

— Есть имена? Родители? — Ева записывала.

— Ох, боже... — Дарси сделала паузу и глубоко выдохнула. — Лично я знаю только Гранта Фарлоу — потому что я учила его младшего сына и знала его мать. Когда это случилось, Грант учился уже в четвёртом классе, не в моём.

Она сделала ещё глоток вина, перестала ходить по своей уютной, детски оформленной кухне и села.

— Его исключили из TAG, и я говорила с его матерью, потому что Дик был очень хорошим учеником. Она рассказала, что Грант признался в связи с директором. Всё закончилось, они ходили на консультации, но мать не хотела, чтобы её сын оставался в школе.

— Вы были знакомы с матерью?

— Да. Они потом переехали в Филадельфию — новый старт. Мы почти не общаемся, только иногда переписываемся, но я знаю, что брак не устоял. Грант не без греха, но эта женщина — настоящий хищник.

— Значит, были и другие?

— Слышала слухи, но лично не знаю.

— Что можете сказать о Стивене Уитте?

— Помню это имя, оно часто всплывало, когда мы собирались вместе. Хулиган, мошенник, зачинщик и любимчик директора.

— Любимчик?

— Он не мог ошибаться, и знал об этом. Я с ним лично не общалась, а другие из нашей группы — да. Его родители были крупными спонсорами — деньги лились рекой. И...

— И?

— Ну, черт. — Она сделала ещё глоток. — Не могу подтвердить, но ходят слухи, что директор имела отношения с отцом Стивена Уитта. Он был не единственным, но это имя чаще всего всплывало, пока она не уволилась. И поскольку парень тоже ушёл, многие считали, что на этом всё закончилось. Но это — не более чем сплетни.

Сплетни складывались в картину, подумала Ева, дополняя свои заметки. И имя Уитта продолжало появляться, значит, что-то в этом есть. Ей удалось связаться с Уайаттом Йином дома в Колорадо. Он посмотрел на неё тёмными, глубокими глазами.

— Да, я слышал эту ужасную новость. Всё ещё поддерживаю связь с некоторыми друзьями из TAG.

— Вы ушли из академии примерно через год после того, как доктор Руфти стал директором?

— Да, но не из-за доктора Руфти. Он был хорошим директором, преданным и справедливым. Просто я никогда не чувствовал себя здесь по-настоящему дома — ни в Нью-Йорке, ни в TAG. Всё было слишком большим и одновременно душным. Летом я преподавал здесь, в Колорадо, детям из неблагополучных семей и нашёл своё место. Там встретил жену. — Он улыбнулся. — Это было судьбой. Здесь мой дом.

— Расскажите о Лотте Грейндж.

Улыбка исчезла. — TAG был моим первым опытом в таком элитном частном учреждении. Она была моим первым директором.

— Вы бы охарактеризовали её как хорошего директора, мистер Йин? Преданного и справедливого?

— Нет. Я был совсем новичком, и имел с ней дело всего около полутора лет. И, повторюсь, я не подходил этому месту.

— Расскажите про Вана Пирсона.

Он глубоко вздохнул. — Это было не его вина. Вы, наверное, слышали, что тогда произошло. Я хочу, чтобы вы поняли: он ни в чём не виноват.

— Почему вы так думаете?

— Мы пришли в одно время, — сказал он. — Оба молоды, оба новенькие. Ван и я преподавали в тех же классах, часто обсуждали общих учеников. Он был хорошим учителем. Однажды я задержался, репетировал с учеником — это не приветствовалось, так что я делал это украдкой.

— Понятно.

— Когда я проводил ученика и вернулся доделать работу, заглянул в комнату отдыха за кофе перед дорогой домой — и наткнулся на директора и Вана. Я застыл: шок, смущение, и я ушёл словно угоревший. Через пару часов Ван явился ко мне — потрясённый, раздавленный. Сначала умолял: не говори никому. Я не знаю, что бы сделал иначе, но он рассказал — и я поверил — что она давила, требовала. Сказала: хочешь удержать должность — будь со мной близок. Он был новичком, молодым, как и я. Он подчинился.

— Вы не смолчали.

— Нет. Мы долго говорили, Ван и я. Я убедил его: это надо раскрыть. Она использовала власть, чтобы принудить его к близости — так дальше продолжаться не может.

Он снова вздохнул. — Но понимаете, мы были молоды, новички, а она — власть. Она опровергла наши обвинения, заявила, что он напал на неё, и что я его покрываю. Его уволили. Мне сделали выговор. Мне нужна была работа, я остался; к тому же было известно, что она уходит в новом году, так что я остался.

— Ван уехал из Нью‑Йорка; с пятном на репутации ему был закрыт путь в преподавание. Пять лет назад случилась авария — он погиб. И я часто думаю: если бы я замолчал тогда, он бы остался в TAG, где ему было место; тогда он не сел бы в ту машину в Мичигане на обледенелой дороге. И какая на мне вина?

— Никакая. Всё начинается и кончается на Грейндж, мистер Йин. Кроме Вана, знаете ли вы ещё о ком‑то, на кого Грейндж давила или с кем у неё были интимные отношения?

— Ходили слухи, — признался он. — Лично я знаю только о Ване.

— Брент Уитт. Отец Стивена Уитта, — сказала Ева.

— В те времена слухи чаще всего указывали на него. Но я не очень понимаю, как это поможет в вашем расследовании трагедий.

— Это моё дело, — ответила Ева.

И, подумала она про себя, она этим займётся до конца. Она стала копать глубже по делу Стивена Уитта.

Академических следов при его переводе не было — ни малейшего всплеска; вероятность такого совпадения, размышляла она, была ничтожно мала. Ей верилось, когда он говорил, что был зол, что рвался в спор. К тому же, похоже, он применял травлю и списывал — и всё это происходило словно под покровительством Грейндж в Голде. Логичный вывод? Она сгладила те неприятности.

Семейный вес и деньги могли помочь ему попасть в Нортвестерн, но без оценок не обойтись — и их надо было зарабатывать, когда уже не было Грейндж, прикрывающей его. Он не был глуп — напротив, умен и достаточно сообразителен, чтобы понять: если он хочет тот самый большой угловой офис, придётся включить дисциплину.

Он любил деньги — игра с ними давала неплохой кайф. Разве она не знала этого, подумала Ева и мельком глянула в сторону кабинета Рорка. Деньги — это власть, власть — цель: престиж, положение, образ жизни.

Она прошлась по статьям: светская хроника, финансовые колонки, страницы сплетен. О да — он был «восходящей звездой», молодой стрелок: бесчисленные приёмы, он под руку с новой дамой. Никогда одна и та же чаще двух раз, отметила она, и как ни странно — многие из них отдалённо напоминали Хэйворд.

Она подвела тебя, не так ли, Стив — та, кто ускользнула. Она копала дальше.

Ева почти не подняла головы, когда в комнату вошёл Рорк; он тихо обошёл её и подошёл к командному центру, чтобы запустить АвтоШеф.

— У меня ещё материалы по Грейндж. Так или иначе её свалят. Если понадобится, смогу прижать её через Уитта. Или заставить их поработать друг против друга. К тому же он всё ещё зациклен на Хэйворд, — самодовольно добавил он.

Её нос уловил запах ещё до того, как он поставил на стол тарелку: печенье — большое, жирное, с кусочками.

Она взяла печенье — ещё тёплое — и отодвинулась, когда он уселся за её дополнительный монитор. — Либо у тебя хороший результат и печенье — награда, либо ты провалился и печенье — утешение, — усмехнулась она.

— Первое, — откусил он своё. — Тебе стоит пробить Лукасa Санчеса, он же Локо, хотя я уже занимался этим. Он мёртв — убит около месяца назад, похоже, из‑за некой «сделки» с запрещенкой, которая пошла наперекосяк. Пырнули несколько раз в переулке в Алфабет Сити. Дженкинсон и Рейнеке вели дело.

— Дело ещё открыто? — она мысленно вытащила на доску бюллетеня все карточки из служебной комнаты. — Открытое и остывающее. Нужно все обновить, снова обсудить и посоветоваться. Варщик наркоты, наркоман.

— Верно. Если копнуть лет на десять назад, то выясняется, что молодой Лукас отучился один семестр по научной стипендии в Академии Голд, пока стипендию не отобрали — он был арестован за хранение.

— Сука! — добавила Ева, и в голосе у неё прозвучало восхищение.

— Я думаю, ты так это и увидишь. Немалая часть того самого вещества уже была в его крови, когда он пытался отобрать кошельки у пары туристок на Таймс‑сквер — женщин. Одна дала ему под дых, другая позвала полицию.

— Он знал Коснера и Уитта?

— Почти наверняка. Плюс, мне кажется, он подходит под образ безумного учёного по версии Пибоди. Были вспышки гениальности в химии — так он и получил ту стипендию.

Она откинулась на его плечо. — Они травили стипендиатов — не одного из них пощадили. Но если он умел готовить вещества, снабжать ими, у него бы появилось преимущество. Коснер — ещё один наркозависимый, Поставщик, как называла его Хейворд. Локо мог быть его посредником — и оттуда могло пойти использование его для «приготовления» вещества.

Она посмотрела на Рорка. — Как ты это вытащил из финансового поиска?

— Косвенно. Коснер не так умен, как Уитт. Оба прикрывали платежи ставками, покупками.

Ева почувствовала предчувствие маленького танца радости. — Какие платежи?

— Сейчас объясню. Коснер дважды оступился — перевод десяти тысяч на Лукасa Санчеса. В то же время у Уитта, по бумагам, были игровые потери на ту же сумму; потому я и полез смотреть Санчеса.

— Знаю, тебе противно, когда я говорю, что ты думаешь как коп, так что не буду, — проговорила она с усмешкой.

— Ценю, — ответил он. — Есть и другие похожие списания — например, Уитт указывает картину, якобы купленную у уличного художника в Париже за двадцать тысяч наличными — без страховки. Классические схемы отмывания, и выплаты шли регулярно: по двадцать тысяч между ними, два раза в месяц с сентября по январь. В январе по конец марта удвоилось — по двадцать с каждой стороны, а затем внезапно прекратилось. Конец марта совпадает с внезапной и жестокой гибелью Локо.

— Значит, у них было всё, что нужно: либо вещество, либо формула. Удвоили выплаты — может, он захотел больше. Он стал жадным или разговорчивым, или им просто не хотелось держать в деле зависимого.

— Согласен.

Она нажала кнопку кофемашины, чтобы подать ещё напитков к печенью. — Подожди, кликну Дженкинсона, пусть добавит что‑нибудь.

— У меня ещё есть кое‑что, — отозвался он, — но я пока доем своё печенье.

Она вызвала Дженкинсона, тот ответил отрешённо: — Лейтенант? — и где‑то на заднем фоне послышался чей‑то голос: «Это блеф, полный блеф».

— Фини? — прошуршало в наушнике.

— Я переверну этот блеф и поставлю десять, — с ухмылкой отозвался Фини. — Рейнеке в игре?

— Да: он, Фини, Каллендар, Харво.

— Харво? — удивилась Ева.

— Она — убийца. Что‑то случилось?

— Нужна твоя помощь.

— Есть. Я уже сложил карты. — Послышался звук отодвигаемого стула; кто‑то вставал. — Я проигрываю девушке с зелёными волосами и капитану ботаников. Это унизительно. Что там у тебя?

— Лукас Санчес. Локо.

— Да, дохлый варщик, наркоман. Зарезан в паре кварталов от убитого жилья, где он торчал. По словам всех вокруг, его там давно не видели. И те же самые «все» ничего не слышали, не видели, не знают.

Он ухватил горсть чипсов и жевал, проговаривая: — И все говорили, что он мудак, но варил охренительную дичь. Гениальную дичь. Ничего при нём — ни товара, ни налички. Ему ещё и обувь сняли. Живёшь по нервам, умираешь от нервяка. По крайней мере, пока так выглядит.

— Уже не так, — сказала Ева.

У Дженкинсона изменился взгляд. — Как теперь выглядит?

— Он связан с нервно‑паралитическим веществом, с моими двумя основными подозреваемыми.

— Проклятье, — вырвалось у него. — Ладно. У него была репутация инноватора — не обычный «повар», придумывал новые рецептуры, смешивал химикаты, делал «персонализированный продукт». Не мог оставаться при своих — тратил на ЛК, на свой продукт, на ставки. Не мог удержаться на нормальной работе по тем же причинам. У него был талант и мозги, но ни одна легальная лаборатория его не взяла бы. Он жил по расписанию: то за решёткой, то на свободе, то снова за решеткой. По словам судмедэксперта, он бы и так не прожил и десяти лет, если бы продолжал в том же духе.

Рорк доел печенье и снова занялся её дополнительным модулем. Ева на него не смотрела.

— Хочу, чтобы ты и Рейнеке ещё раз всё прошерстили, повторно допросили. Я пришлю фото подозреваемых — Стивена Уитта и Маршалла Коснера. Они какое‑то время учились вместе. Коснер — наркоман, он, скорее всего, использовал Локо как поставщика.