В патио располагалась полноценная уличная кухня под перголой, оплетённой виноградной лозой, и ещё одна зона отдыха — с мягкой мебелью, о которой большинство людей мечтало бы и в своих гостиных. Глубокие кресла, столики, уют — всё как на картинке.

Ева устроилась за столом, за которым Кендэл, по-видимому, работала — утренний кофе, вечерние коктейли, всё в одном месте.

Кендэл вернулась с подносом: стеклянный кувшин с лимонадом, в котором плавали дольки настоящего лимона, и три высоких стакана со льдом. А ещё — стеклянная тарелка с тем, что Ева про себя назвала «девчачьим печеньем»: маленькое, тонкое, золотистое и блестящее.

Поставив поднос на стол, Кендэл улыбнулась, наблюдая, как собака гоняется за мячиком:

— Ну, я вас предупреждала. Просто я немного нервничаю. Думаю, любой бы занервничал, когда к тебе приходят полицейские. Особенно — по поводу убийства.

— Вы окончили Голд, но ничего не слышали об убийствах?

— Последние пару недель я была по уши в работе. И если честно... — она сделала паузу и пожала плечами, — лучше сразу начистоту: я старалась оставить годы, проведённые в TAG, позади.

— Неприятный опыт?

— Можно и так сказать, — Кендэл разлила напиток. Лёд в стаканах приятно зазвенел. — В основном сама виновата. Скажите, кто был убит? Я, скорее всего, не знаю нынешних учеников — я особо не контактировала с младшими. Но, может быть, помню кого-то из преподавателей.

— Доктора Руфти помните?

Кендэл вздохнула и прижала кулак к груди:

— О нет. Только не он. Он умер?

— Не он. Его муж.

— Ах... Я, наверное, его не знала. Может, видела пару раз... Очень жаль. Доктор Руфти дал мне второй шанс. Тогда я его не хотела, не ценила — но он дал мне его.

— Шанс на что?

— На то, чтобы не угробить свою жизнь, — сказала она, когда Пибоди вернулась. — А я уже хорошо к этому шла.

Пибоди подняла Лулу, села, начала перебирать её белую шерсть.

— Вы ей понравились.

— Взаимно.

— Как именно вы гробили свою жизнь? — спросила Ева.

— Плохие решения, плохое поведение, нелегальные вещества, пьянки, травля. Я буквально наслаждалась тем, что была злобной, мстительной, разрушительной. У меня были богатые родители, такие же друзья, и нам всё сходило с рук. Я чуть не сказала «до убийства», — усмехнулась она. — До настоящего, конечно, не дошло, но мы успели причинить немало боли. Когда пришёл доктор Руфти — вот тогда и началась правда жизни.

— Ты злилась?

— Тогда? Ещё бы. И на него, и на родителей. Мне долго всё прощали — они ничего не знали. У меня были приличные оценки — даже отличные, потому что я заставляла умных ребят делать за меня домашку. Мои родители считали, что мой тогдашний парень просто замечательный. Он умел себя подать. Все мы умели.

— Директор Грейндж знала о твоём поведении?

— Конечно знала. Но зачем мне было меняться, если не было никаких последствий? А потом она ушла, пришёл Руфти. И последствия появились.

— Какие именно?

— Прогулы, задержания, исключения. Больше никаких поблажек за родительские пожертвования. А потом — встреча с родителями. Он всё им выложил. Тут-то и грянул гром. У меня был выбор: одуматься и держаться в рамках или поехать в частную женскую школу в Англии. Я причинила боль своим родителям — тогда им и так было нелегко. Может, я именно потому так себя и вела. Но маска спала, и они увидели, кто я есть на самом деле: лгунья, обманщица, травящая стерва и избалованная выскочка. В итоге меня посадили под домашний арест до конца учебного года.

Она уставилась в свой стакан:

— Боже… Я столько лет обо всём этом не думала. Будто чужая жизнь. Я просто не понимаю, какое отношение та жизнь может иметь к мужу доктора Руфти.

— Вы помните Джея Дюрана?

— Не думаю.

— Он преподавал словесность, — вставила Пибоди. — Вы учились у него в одиннадцатом и двенадцатом классах.

— Ах, мистер Дюран! — Кендэл вздохнула. — Я, кажется, даже имени его не знала. Да, помню, в основном потому, что его уроки были единственными, которые мне действительно нравились. — Она добавила лёгкую, полную самоиронии улыбку: — Конечно, я не могла показывать, что получаю от них удовольствие — потеряла бы лицо. Что случилось?

— Его жену убили.

Её взгляд — прямой, на Еву — отразил растерянность и боль:

— Я не понимаю. Не понимаю… Это ужасно, это страшно, но я не понимаю.

— Мы проверяем одну версию. Кого вы помните из переходного периода — от Грейндж к Руфти — кто мог затаить обиду за те самые «последствия», о которых вы говорили?

— Господи, наверное, половина школы. Нет, — поправилась она, — не половина, но много. И не только ученики — некоторые учителя, и, думаю, родители. Он поменял привычный порядок, понимаете?

— Да.

— Мы привыкли, что всё по-нашему, а это закончилось. Много старшеклассников готовились в Лигу Плюща, а «Правила Руфти» — так мы их называли — могли этому помешать. Наверное, кому-то и помешали. Не знаю. Наша группа развалилась — родители увезли детей, или, как мои, надели цепи.

— Вы поддерживали связь с этой группой?

— Со школьной? — Кендэл коротко рассмеялась. — Нет. Сначала потому что не могла. Родители отобрали мой линк — можете представить себе ужас для девчонки-подростка без линка? Это был ад. И они блокировали любые сообщения со всех моих устройств. Только школьная работа — и её они проверяли. Постоянно. Я их ненавидела, ненавидела всё. Но держалась, потому что они не шутили насчёт школы-интерната. Я никогда не видела отца таким злым и мать — такой потрясённой. Ни до, ни после.

— А потом, когда доступ вернули?

— Тогда всё было кончено. Школа мне не нравилась — я никогда не была блестящей ученицей — но мне нравилось спокойствие. Нравилось не придумывать каждый день, чем ещё шокировать. Нравилось получить нормальную оценку за проект, который я сделала сама. — Она замолчала, глядя на лимонад. — Я обязана этим родителям, доктору Руфти, таким учителям, как мистер Дюран. Вторые шансы, — сказала она, глядя на Еву, а потом окинула взглядом свой ухоженный двор. — Я здесь благодаря им. Знаете, бывает так: кажется, что жизнь кончилась, а потом понимаешь — именно это тебя и сотворило?

— Да, — кивнула Ева. — Знаю. Чем вы занялись после выпуска?

— Уехала в колледж. Нельзя сказать, что блистала, но это был чистый лист. Я обещала родителям продержаться два года — и продержалась. Потом вернулась домой, поняла, что хочу работать с мамой в бизнесе. Я умею устраивать вечеринки, планировать их, угадывать, чего хочет клиент. Это означало, что я не оглядывалась назад.

Ева зашла с другой стороны:

— У вашего жениха политические амбиции, а его мать, говорят, может баллотироваться в президенты.

— Так и есть. — И тут Кендэл показала Еве отличный покерфейс.

— Вы были подростком, да, но старые грехи часто откапывают и используют в политике.

— Ещё бы. Я всё рассказала Мерриту, когда стало серьёзно. И мы сели с его родителями. Пейшенс — замечательная женщина, и станет потрясающим президентом, если решит баллотироваться. Она всё знает, или всё, что я могла вспомнить. Сказала, что видит во мне пример раннего исправления. Такова она. Я изменила свою жизнь. Мне будет тяжело, если то, что я делала в пятнадцать, шестнадцать, семнадцать, навредит Мерриту или Пейшенс. Но я изменилась. Я не могу изменить прошлое, только настоящее.

— Вы помните Маршалла Коснера?

— Марш? — Кендэл покачала головой. — Вот уж призрак из прошлого. Он был одним из нашей банды — а мы тогда и были бандой. Его то ли забрали, то ли выгнали, я так и не поняла. Если я была слабой ученицей, Марш был ещё хуже. — Она улыбнулась. — Он был весёлым, таким весельем, которого я тогда искала. Всегда мог достать нелегальное, спиртное, пустой дом для тусовки. Как мы его называли?

Она закрыла глаза на секунду.

— Поставщик. Боже, мы думали, что это так остроумно.

— Когда вы его в последний раз видели или говорили с ним?

— Годы назад. Помню вечеринку у него — родители уехали — сразу после того, как Руфти стал директором. Мы праздновали, строили планы, как будем валить его и его идиотские правила. Все пьяные или под кайфом, — добавила она. — Не уверена, что видела его после. Наверное, да, но помню, что не прошло и пары дней после вечеринки, как он исчез. Это было прямо перед тем, как мои родители пошли к Руфти после моего отстранения.

— Стивен Уитт.

— Стив? Господи, господи, сексуальный Стив, ещё один призрак. Он был моим парнем тогда. Я была без ума от него — как бывает в школе. Его тоже забрали — может, в тот же день, что и Марша. Думаю, да. До того, как на меня обрушился молот, мы говорили о том, чтобы сбежать вместе. Ему скоро должна была отойти часть траста, а он был почти совершеннолетним. Мы бы просто уехали.

Она закрыла глаза.

— Такие мы были легкомысленные. Бездумные, оба. Я могла бы и правда сбежать с ним, потому что подростковая любовь, а звучало заманчиво. Но его отправили — кажется, в какую-то школу на юге. Я точно не знала. Всё смешалось, потому что, понимаете, моя жизнь была просто кончена. А я не могла связаться с ним: ни линка, ни коммуникатора. Я горевала пару недель. И всё.

— То есть вы с ним не общались?

— С тех пор, как всё рухнуло — нет. Хотя… Боже, я и забыла. Он пытался связаться со мной сразу после. Через общую подругу. Хотел, чтобы я использовала её линк, чтобы поговорить, чтобы сбежать.

— И?

— Пришлось решать прямо тогда. Если бы меня поймали — школа-интернат. Я хотела поговорить с ним, но… Я сказала подруге — не помню её имени, — чтобы передала: не могу. Он позвонил мне — по словам подруги… Энни? Элли? Не важно. — Она отмахнулась, сделала глоток лимонада, выдохнула: — Он назвал меня тупой, безвольной сукой. Стив злился, когда ему отказывали. Я рыдала в подушку от этого.

— Он потом пытался связаться с вами?

— Как только Стив переставал на тебя рассчитывать, для тебя всё заканчивалось. Конец. — Она взяла печенье, слегка улыбнулась и аккуратно откусила кусочек. — Эти дни давно прошли, понимаете? Для всех нас. Любой из тех, с кем я тогда тусовалась, мог связаться со мной за последние несколько лет. Но никто этого не сделал.

— А вы сами никого из них не искали и не пытались связаться?

— Нет. Я поставила точку на всей той эпохе, если можно так сказать. Мне, честно говоря, совершенно не интересны никакие встречи выпускников. Я собираюсь осенью выйти замуж за мужчину, которого люблю, действительно хорошего человека. Мои родители гордятся мной. И я горжусь собой. Зачем туда возвращаться?

Ева ещё назвала несколько имён, пытаясь пробудить память Кендэл. Некоторые она вспомнила, другие — нет или не достаточно, чтобы что-то добавить.

— Спасибо за ваше время, мисс Хейворд, и за откровенность.

— Лжешь — значит, придётся продолжать врать. Я — живое доказательство того, что рано или поздно тебя поймают, а ложь только усугубляет ситуацию. Мы были трудными детьми, лейтенант Даллас, но всё же детьми. Честно, не могу представить никого, кто смог бы сделать что-то подобное, даже тогда, когда мы специально искали неприятности. Не знаю никого, кто убил бы из-за школьных разборок.

«Я думаю, ты знаешь, — подумала Ева, пока Кендэл провожала их к машине. Ты просто ещё не осознаёшь этого».

***

После посадки шаттла Ева глубоко вдохнула Нью-Йорк. Сев за руль в городе, который наконец приобрёл для неё порядок и смысл, она почувствовала, как всё вокруг устаканивается.

— Давайте сразу окунёмся в это большое, шикарное гнездо юристов, — решила она, — и поговорим с Маршаллом Коснером.

— Похоже, он всё ещё настоящий засранец, — прокомментировала Пибоди, вводя адрес в навигатор. — Хейворд, кажется, взяла свою жизнь в руки, и профессиональную, и личную. А вот по Коснеру все отчёты говорят, что он всё ещё живёт за счёт имени и денег семьи.

— Жить за счёт — не мотив для убийства. И быть засранцем тоже, — добавила Ева, с энтузиазмом вливаясь в городской поток машин. — Но если к этому прибавить возможное продолжение незаконных делишек, затаённую обиду за то, что его оторвали от банды друзей, несоответствие семейным ожиданиям — тогда, возможно…

Она, маневрируя между Рэпид Кэбом и седаном, быстро проехала перекрёсток.

— И можно добавить ещё кое-что. Руфти и Дюран построили счастливые, полноценные жизни, у них были долгие счастливые браки, семьи, которые их любили и восхищались ими. Человека, который остался избалованным, неудачливым и зависимым засранцем, это могло сильно раздражать.

— Хм, я как-то не думала под этим углом, но ты права. Оба жертвы многого добились, и в личном, и в профессиональном плане. В данных о Коснере ничего подобного нет. Значит, возможно, зависть — с дополнением: почему у них всё есть, а у меня — нет?

— Проверим это, посмотрим, насколько больное это место.

Ева нашла парковку, дождалась Пибоди и вместе они прошли пару кварталов.

— Я могу просчитать вероятность следующей жертвы, учитывая эти факторы. Наверняка будет ещё одна.

— Любой сотрудник, у которого есть записи о жалобах на Грэйндж. Неопознанный любовник на фотографиях — как убийца или жертва — тот, с кем она встречалась, если он отличается от того, кто на фото, и тот, кто её поймал. Все они потенциальные жертвы.

Повернув за угол, Ева увидела группу офисных работников, болтающих в гарнитурах.

Она протиснулась в двери стального и стеклянного небоскрёба, где базировалась фирма семьи Коснеров, прошла по мраморному полу в клетку зелёно-белого цвета до охраны.

— НЙПД. Маршалл Коснер.

Охранник взглянул на её значок с равнодушием.

— Коснер находится с 21 по 23 этаж. Маршалл Коснер — на 21.

Легко, подумала она и пошла к лифтам в строгом, но внушающем уважение холле. Никаких лишних украшений, цветов, движущихся карт или статуй.

Люди выходили из лифтов, и она с Пибоди вошли вместе с ними, пережидая медленную поездку вверх.

На 21 этаже их встретил ещё один строгий, но скромный холл. Немного украшений, если можно так назвать — серьёзная чёрная стойка ресепшена, за которой сидели двое молодых и бодрых сотрудников, по бокам от женщины, которая, казалось, работает там уже десятки лет.