Она вздохнула.

— Это было недоразумение со стороны обоих преподавателей. Первый неверно истолковал мой интерес к его работе как нечто личное, второй поспешил с ошибочными выводами.

— Имена.

— Ван Пирсон, преподавал историю в средней школе. По-моему, он ушёл вскоре после моего ухода. Куда именно, я не знаю. Уайатт Йин — молодой, вспыльчивый и проблемный. Говорят, он решил, что частное образование — не для него, и перешёл в государственную школу.

— Он сам так решил?

— Насколько я помню. Если это всё.

— Ещё какие-нибудь имена? Брошенный любовник часто ищет мести.

— Если вы намекаете, что я в опасности...

— Я ни на что не намекаю. Я говорю прямо: двое мёртвых, близкие тех, кого некоторые считают причиной вашего ухода из Голд и Нью-Йорка, и этот любовник. Мы пришли к выводу, что убийства связаны с этим.

— Вы пришли к выводу? Серьёзно? — Грейндж снова скрестила ноги и искривила губы в насмешке. — Вы считаете, что я каким-то образом косвенно ответственна за два убийства только потому, что пользуюсь своей сексуальной свободой? У меня серьёзные возражения против ваших выводов и гипотез, на которых они основаны. Я ушла из Голд восемь лет назад, порвала все связи со школой и Нью-Йорком. И вы действительно верите, что спустя восемь лет кто-то из тех, с кем я могла переспать, мстит тем, кто не согласен с моими административными методами?

Ева позволила повисеть тишине.

— Вкратце.

Грейндж с очень осознанным видом самодовольного сожаления откинула волосы назад.

— У вас было государственное образование, не так ли, лейтенант?

— Было.

— Тогда, к сожалению, оно было весьма скудным. Плохая база для истинного критического мышления.

— Вы так думаете? — спокойно сказала Ева.

— Редко встретишь самые яркие умы с таким образовательным недостатком. А вы, детектив? Вас воспитывали и учили «фриэйджеры»?

— Именно так.

— Жаль и стыдно, что ваши родители не обеспечили вам нормального образования. То, что лейтенант Даллас выросла в приёмной системе, лишило её выбора относительно возможностей, но вы, детектив — как глупо и эгоистично с их стороны ставить свой странный образ жизни выше благополучия детей. Всё же, учитывая ваши невзгоды, полагаю, вы обе сделали лучший возможный карьерный выбор — стали полицейскими.

Ева собралась ответить, но Пибоди вскочила на ноги.

— Высокомерная, привилегированная, снисходительная снобка. Ты думаешь, докторская делает тебя лучше? Я тебе расскажу, чего меня научила моя «фриэйджерская» школа. Кроме всего, что вы преподаёте в этом высокооплачиваемом склепе, я научилась сеять и собирать урожай, готовить, ткать, шить. Я делала столярку, училась механике. Я училась состраданию, терпимости и доброте.

— Смените тон в моём кабинете.

— Нет, не буду. Я не одна из ваших учениц или подчинённых, я — детектив полиции Нью‑Йорка, и нью‑йоркский коп узнает лживый мешок, когда его видит. Так что не думайте сидеть тут и оскорблять мою семью, моё призвание или моего лейтенанта. Вы не достойны вытирать обувь, которой она вас отпинает.

Когда Грейндж встала, Ева тоже поднялась и встала между ними. — Пибоди.

— Ты лишишься значка!

— О, да? — Пибоди усмехнулась. — Попробуй, сестричка.

— Детектив Пибоди! — Ева слегка ткнула её локтем. — Пройдись. Пройдись прямо сейчас, детектив.

С большим усилием Пибоди отошла назад. — Да, сэр.

Пока Пибоди шла прочь, Грейндж повернулась к Еве. — Если вы не можете контролировать своих подчинённых …

— Детектив Пибоди — моя напарница, и вы будете очень осторожны с тем, что говорите о ней, — твёрдо сказала Ева.

— Я хочу, чтобы вы немедленно покинули мой кабинет и покинули кампус.

— Без проблем. Я обязательно донесу до вашего совета попечителей о вашем нежелании сотрудничать в расследовании убийства. Думаю, им будет любопытно, — сказала Ева, направляясь к двери. — Как будто им будет приятно узнать, что я могу и подтвержу: вы — что это было? — «занимались своей сексуальной свободой» на школьной территории с подчинёнными. И, возможно, с родителями — типа, ну, Брента Уитта вон там. Может, со студентами, которые вам приглянулись, в то время как вы игнорировали студентов, которых избивали, угрожали и травили.

— Вы мне не угроза.

— Продолжайте так думать, потому что этот «государственный» коп ещё и выпускница Академии НЙПД, а на службе её учил лучший чёртов следователь департамента. Совет: доктор Грейндж, вам стоит подумать об отставке. Потому что я иду за вами.

Она открыла дверь и держала её открытой, чтобы слова были слышны снаружи. — И ещё один совет: я на вашем месте не открывала бы посылки в ближайшее время. Брошенные любовники могут озвереть, а когда это случается, всё становится очень грязным.

Она вышла и закрыла дверь.

Малрей сидела абсолютно неподвижно, глядя прямо перед собой.

— Брент Уитт, — прошептала она, потому что Грейндж застыла ровно так же, когда Ева произнесла имя. — Подумайте об этом. Подумайте, как вы работаете на лгунью, которой наплевать на всех — и на вас в том числе — лишь бы самой остаться на вершине.

Ева прошла в приёмную, где обе женщины сидели с раскрытыми ртами и смотрели широко раскрытыми глазами, как она идёт к двери. Когда она повернулась и пошла дальше, то заметила мужчину в тёмном костюме и блестящих туфлях, который быстрым шагом направлялся к кабинету директрисы.

Адвокат, подумала Ева, продолжая путь. Грейндж, кажется, понадобится адвокат, но вряд ли она возьмёт того, кто будет представлять школу.

Она вышла и увидела, как Пибоди ходит по парковке для посетителей — не просто шагая, а топая. И каждые несколько секунд Пибоди размахивала руками, сжимала кулаки — Ева представляла, как её напарница проигрывает сцену снова и снова и придумывает новые, колкие фразы, которые следовало бы сказать.

Очень зла, констатировала Ева, спускаясь по ступеням и двигаясь по дорожке.

— Ну что, — начала Ева, — твоё изображение испуга требует доработки.

— Прости, ладно? — пробормотала Пибоди, но в голосе не звучало ни толики извинения.

— Я не смогла удержаться, когда она затронула мою семью. Хрен с ней, что она начала с тебя — ты с этим справишься, но никто не будет говорить гадости про моих родителей или про работу. Никто.

Ева облокотилась на капот машины и дала Пибоди выпустить пар. — Мне плевать, если какой‑то мудак на улице назовёт меня как угодно, или кто‑то в допросной кинется на меня с такими словами. Но не мои родители — не позволю, чтобы их выставляли идиотами и говорили, что они плохо ко мне относились. И не позволю, чтобы меня считали ущербной, потому что я не ходила в такие места, как эта школа. Полный бред. Просто бред.

Ева выждала пару секунд. — Ты всё? — спросила она.

— Думаю да.

— Ладно. Мы поедем допрашивать Хейворд. Пока я за рулём, ты начинаешь отчёт по этому допросу для Уитни.

— О Боже, командир. — Пибоди зажмурилась и посмотрела в небеса. — Он мне устроит такой нагоняй.

— Позаботься об этом потом. Когда закончим, допишем отчёт в шаттле, отправим Уитни. Он, в свою очередь, уведомит совет попечителей, что директор Грейндж — лицо, представляющее интерес в нашем расследовании, не сотрудничала, и у нас есть доказательства того, что во время своей работы в Голд она вступала в половые связи на территории школы с подчинёнными. У нас есть доказательства того, что она регулярно имела интимные связи вне брака и так далее.

— Мы собираемся сделать это?

— О да. Мы подадим голос перед её советом — показания про травлю, списывания, секс — всё подряд.

— Мне уже полегчало.

— Отлично, садись — и начинай.

Ева села за руль. — Потому что я собираюсь надрать её зад сапогами, которые она даже не достойна вытирать.

Пибоди засмеялась робко. — Это было, на самом деле, неплохо.

— Мне понравилось, — сказала Ева и выехала с парковки.

16

Шоу‑рум и офисы Кендэл Хейворд были милым, бодрым местечком с такими же милыми, бодрыми сотрудниками. Ева думала: как будто очутилась среди бывших чирлидерш.

К счастью для её нервов, главная чирлидерша — женщина, которая сейчас была тут во главе — сказала, что у Кендэл до трёх назначены встречи дома, а потом ей надо быть на месте, чтобы проконтролировать установку декораций для мероприятия.

Тем не менее Пибоди пришлось буквально вытаскивать из витрины с образцами салфеток всех мастей, размеров и узоров.

— Милейшее место, — сказала Пибоди, садясь в машину. — Весёлое, энергичное.

— Такая «весёлая энергия», что у меня голова раскалывается, — ответила Ева. — Кто вообще идёт в бизнес, чтобы планировать чужие вечеринки? И почему нельзя просто заказать пиццу и взять пиво?

— Иногда хочется по‑французски, — пожаловалась Пибоди.

— Не если ты в своём уме. Для детских дней рождения там же — целая эпопея. Чёрт возьми: купи торт, купи детскую еду, дай взрослым выпить — и всё.

Пибоди, у которой в голове ещё были семейные воспоминания, особо не возразила: в её детстве торт делали сами, еду готовили родственники, и взрослые тоже как‑то обходились. Хорошие времена. Но всё равно…

— Если тебе нравятся вечеринки — а это точно не про тебя — планирование их могло бы быть весёлым. Хейворд, наверное, в этом хороша — всё такое бодрое, — поразмышляла Ева.

— С учётом того, что мы знаем, Кендэл может целыми днями лежать дома, ходить на обеды, делать маникюр, а эти навязчиво‑жизнерадостные люди всё делают за неё, — усмехнулась Пибоди.

— Может быть. Ладно… я как раз дописываю часть отчёта «я не справилась».

— Доделаем в шаттле. Это улица Хейворд. — На конце подъездных дорожек стояли большие важные дома, отступившие от дороги; подъезды — изогнутые, круговые, мощёные. Деревья, большие и важные, распустили нежно‑весенние листья, а кустарники тянулись пятнами цвета; газоны ровно стриженые и зелёные.

Ева повернула на подъезд Хейворд, вымощенный коричневыми шестиугольниками, объехала островок с кустарником, в центре — небольшое дерево с ниспадающими ветвями, уже бело‑цветущее.

Дом был в два этажа: большие сверкающие окна спокойной коричневой кладки, террасы с тёмно‑бронзовыми перилами. Слева дом был полностью стеклянный, справа — гараж с зеркальными дверями. Ева припарковалась под глубоким портиком у входа. Как только она вышла, собака, покрытая пушистой белой шерстью и размером где‑то с футбольный мяч, помчалась от стеклянной стены и начала безумно лаять.

Ева, чувствуя, что при желании могла бы этой тварью так же эффектно выпнуть — «за двадцать ярдов, через стойки ворот», — просто холодно глянула на неё.

Пибоди, напротив, растаяла:

— О, ну какая ты милая! Какая ты славная — правда? Как тебя зовут, малышка?

— Если она скажет имя, — проворчала Ева, — я сниму с себя всё и начну танцевать хула прямо здесь.

— Чёрт возьми, — прошептала Пибоди. — И правда хотелось бы, чтобы она это сделала. — Она присела и начала «поцелуйно» чмокать губами.

Собаченция продолжал лаять с безопасной дистанции, но ярость в ней постепенно спадала; она наклонила голову, будто взвешивая дальнейшие планы.

— Знаешь, — заметила Ева, — у таких собак тоже есть зубы. Острые такие зубки.

— Она не кусается! — женщина выбежала из-за дома, её длинный, блестящий хвост раскачивался из стороны в сторону. — Тихо, Лулу!

Лулу подала последний звонкий лай, а потом замолкла. Кендэл Хейворд — идеальное воплощение состоятельной домохозяйки из пригорода — в чёрных йога-брюках, розовых кроссовках и тонком белом кардигане поверх розового спортивного топа — подхватила собачку на руки.

— Мы были во дворе, она, должно быть, услышала вашу машину, — Кендэл чмокнула Лулу в пушистую макушку. — Ей кажется, что она сторожевая, — добавила с улыбкой. — Чем могу помочь?

— Лейтенант Даллас, детектив Пибоди. Департамент полиции и общественной безопасности Нью-Йорка. — При этих словах и взгляде на значок, который показала Ева, улыбка Кендэл заметно потускнела.

— Что-то случилось?

— Мы расследуем два убийства в Нью-Йорке, связанных с Академией Терезы А. Голд. Хотели бы задать вам несколько вопросов.

— TAG? — Кендэл явно не понимала, к чему клонят. — Я не понимаю.

— Мы всё объясним. Можно войти?

— Я… — Она бросила взгляд на дом, крепче прижала к себе Лулу. — Да, конечно. Я закончила академию восемь лет назад. Уже почти пять лет живу в Ист-Вашингтон. Не уверена, чем могу быть полезна.

Тем не менее она направилась к дому, поднялась по двум ступенькам на крытую веранду и приложила ладонь к панели доступа.

Входная зона с высокими потолками встречала изогнутой лестницей вправо и маленькой уютной гостиной налево. На стене над двухместным диваном висели три репродукции — Ева узнала на них парижские уличные сцены.

На центральном столике стояла светло-зелёная ваза со свежими весенними цветами.

Кендэл провела их дальше, в просторную гостиную с зонами отдыха в оттенках синего, зелёного и серого. Задняя стена состояла из стеклянных дверей, распахнутых навстречу весеннему воздуху.

— Можно мы присядем в патио? Лулу нужно немного побегать, и хоть у нас и стоит невидимый забор, я всё равно люблю за ней приглядывать.

— Конечно.

— Она такая милая, — заметила Пибоди.

— Очень. Жених подарил мне её на день рождения прошлым летом.

Когда Кендэл опустила Лулу на гладкую каменную плитку патио, та мгновенно рванула за маленьким красным мячиком. Вернулась, аккуратно положила игрушку к ногам Пибоди.

— Она хочет, чтобы я бросила?

— Ага, но предупреждаю — она может играть в это часами.

— Меня это устраивает, — с улыбкой сказала Пибоди и запустила мячик.

— Я тут немного работала, — Кендэл подняла планшет, высокий стакан и папку. — Занесу всё это в дом. Я только что сделала кувшин лимонада. Хотите?

«Дать ей минуту, чтобы прийти в себя», — подумала Ева и ответила:

— Было бы здорово.

Двор, где Пибоди продолжала кидать мяч, а собака азартно его догоняла, радовал взгляд солидными деревьями, ухоженными кустами и клумбами, несколькими скамейками, поставленными в стратегических местах.