***

Кёртис Фейнголд жил в гнилой дыре в таком же гнилом доме на Авеню С. Фасад здания был полностью изрисован — в основном непристойные, порой анатомически невозможные рисунки, коряво написанные оскорбления и пошлые намёки — а некоторые окна были забиты досками. Ева подумала, что он совсем не следит за квартирой.

Внутри было не лучше: грязный, похожий на чулан подъезд, сломанный лифт, тоже изрисованный, и дверь на лестницу, которая едва держалась.

К счастью, квартира Фейнголда была на первом этаже. Ева нажала кнопку звонка, но звука не услышала. Зато отчетливо слышались голоса, повышенные в процессе спора, и кто-то плохо играл на трубе в соседней квартире. Значит, звонок не работал.

Она ударила кулаком по двери.

— Чё надо? — донеслось с другой стороны.

— НЙПД. Откройте, мистер Фейнголд.

— Да пошли вы.

— Мы можем вернуться с ордером и представителем Строительной инспекции — этот дом явно нарушает кучу норм.

Дверь приоткрылась, но цепочка не была снята. Из-за щели выглянул сонный глаз, и густой запах алкоголя ударил в нос.

— Пошли вы, — повторил он. — Не обязан с копами разговаривать.

— Вы предпочитаете поговорить или пару часов посидеть в камере, пока инспекторы бегают по дому?

— Это не мой, блядь, дом, — пробормотал он, отпуская цепочку.

В белой майке, которая, возможно, когда-то была чистой, и коричневых брюках, натянутых на пузо, он выглядел расплывшим и располневшим, хотя раньше был крепким и мускулистым. Волосы редкие, грязные, глаза покрасневшие и злобные, метались между Евой и Пибоди.

Дыхание — ужасное.

— Чё тебе надо?

— Поговорить о докторе Кенте Абнере.

— Доктора — обманщики, не верю им.

Квартира могла бы называться студией, но ничего эффективного в ней не было. Экран, на котором шла ссора между участниками какого-то ток-шоу, занимал всю короткую стену. Остальное пространство было пустым и грязным, окна выходили на улицу.

Кровать раскинулась посреди комнаты, покрытая скомканным бельём. Вся «обстановка» состояла из коробок с едой на вынос и пустых бутылок.

— Доктора Абнера убили вчера.

— И что с того?

— Он был педиатром твоей дочери, тот, кто подал жалобу, давал показания против тебя, из-за чего ты отсидел два года за жестокое обращение с ребенком.

— Тот ублюдок мёртв? Тогда наливай.

Он подошел к столу, где стояли бутылка и стакан, и налил мутной коричневой жидкости.

— Где ты был в десять вечера позавчера?

— Здесь. Мне никуда не надо, никого не хочу видеть.

— То есть никого не видел и не говорил с кем-то?

— И что с того? Думаешь, я убил этого ублюдка? Что мне это даст? Система настроена против таких, как я, у кого нет денег, чтобы подмазать. Старая сука уехала с ребёнком, и слава богу. Кому они нужны?

— А вчера утром, около девяти тридцати?

— Точно здесь. Квартира 3Б ноет о тараканах, 2А орут, что видели мышь, а 2С вообще съехали, не заплатив аренду. Кто-то всегда стучится с жалобами.

— Ты отвечаешь за обслуживание здания, — напомнил Пибоди.

Он лишь фыркнул и отпил из стакана.

— Это дыра. Всегда была и будет дырой. И что с того? Не нравится — ночуй на тротуаре.

— Когда в последний раз видел или разговаривал с доктором Абнером?

— В суде, когда он пытался выставить меня маньяком, потому что я пару раз шлепнул плачущего ребёнка. Это моя кровь и плоть, я могу с ними делать что хочу. Но система несправедлива, поэтому меня посадили. Ты хочешь сказать, кто-то дал тому ублюдку пощёчину, может, избил за святошество? Я только рад.

Он налил еще и плюхнулся на грязную кровать перед спорящим экраном.

— Всё?

— Пока что.

— Чтобы дверь тебе по заднице не хлопнула на выходе. Убогие копы, — пробормотал он и сделал глоток.

— Ох, — сказала Пибоди, когда они вышли.

— Он такой милый, да?

Ева рассмеялась.

— Настоящий столп общества. Свяжись со Строительной инспекцией.

— Правда?

— Правда. Он мог убить. Его пятилетняя дочь получила сотрясение мозга, три сломанных пальца и вывих плеча, потому что он думает, что может делать что хочет со своей кровью и плотью.

В ней пылало — она видела отголоски Ричарда Троя, который тоже считал, что может творить, что угодно, с собственными детьми, — в Фейнголде.

— В пьяном виде, — продолжила Ева, — он мог бы забить кого-то до смерти, поднять нож и порезать. Но он слишком глуп, чтобы задумать что-то такое сложное, как перевозка нервно-паралитических веществ. Но это не значит, что он заслуживает жить в своей грязной дыре бесплатно, в доме, где плевать на людей.

— Теперь мне полегчало, — решила Пибоди, вынимая свой линк.

***

Здание в Сохо казалось целой вселенной по сравнению с домом на Авеню С. Хорошо ухоженное, оно могло похвастаться рестораном на уровне улицы, где посетители сидели за столиками на тротуаре, а официанты в аккуратных жилетах поверх белых рубашек суетливо носили напитки и тарелки. Входная дверь была окрашена в спокойный бежевый цвет и обеспечивала надежную защиту. Вместо того чтобы пробираться внутрь самостоятельно, Ева нажала на звонок — для Виктории Абнер-Рафти и Грегори Брикмана, живущих в лофте.

Ответил мужской голос — не роботизированный:

— Лейтенант Даллас и детектив Пибоди.

— Да, проходите.

Дверь отворилась.

Хотя входная зона была ухоженной, Ева предпочла подняться по лестнице.

У двери квартиры на втором этаже стоял мужчина. Выглядел он уставшим. Хорошо сложенный, смешанной расы, около тридцати с небольшим, он выдавил вежливую улыбку, которая не достигала его спокойных карих глаз.

— Грег Брикман, — представился он, пожимая им руки. — Я муж Тори, зять Кента. Проходите, пожалуйста. Спасибо, что позвонили заранее, — добавил он. — Это дало Марти время собраться. Он сейчас на кухне с Тори. А, Маркус и Ланда — брат Тори и его жена — сейчас наверху. Они занимаются... ну, подготовкой. Мы отправили всех детей в парк с няней. Надеюсь, это нормально. Просто мы подумали, что будет лучше, если они не будут здесь, пока вы разговариваете с Марти.

— Всё в порядке, мистер Брикман.

— Просто Грег. Сейчас ужасное время. Никому из нас не легко. Если вы не против, я сейчас позову Марти.

Гостиная была уютной и светлой, с широким окном, выходящим на улицу и живую атмосферу района. Как и в доме её отца, у дочери висело много семейных фотографий, немного хорошего искусства, царил цвет и стиль без излишней претенциозности.

Грег вышел вместе с тестем и женщиной, которая походила на своего покойного отца: спортивного телосложения, с растрепанным коричневым хвостом и полным горя лицом без макияжа.

— Это моя дочь, Виктория, — сказал Рафти, цепляясь за её руку. — Я не... Маркус?

— Он и Ланда наверху. Хочешь, я их позову? — спросил Грег.

— Не знаю. Мне сложно думать дальше, чем на минуту вперёд.

— Я позову их.

— Пойдём, папа, сядем, — Тори подвела его к дивану и села рядом. — Есть новости? Извините, — прервала себя. — Садитесь, пожалуйста. Я могла бы сделать вам чай, папа.

— Мы в порядке. Извините, что вторгаемся в это трудное время, — начала Ева.

— Вы вчера были очень добры. Я помню вашу доброту. Все были добры. Селдин сказала, что вы разрешили ей звонить, приходить — она семья. Мы благодарны.

— Доктор Рафти, — сказала Пибоди, — уверена, вы знаете, но хочу отметить, что все, с кем мы говорили в офисе доктора Абнера, отзывались о нем с теплотой и уважением.

— Спасибо вам за это.

Грег вернулся с другим мужчиной и женщиной. Сын унаследовал телосложение от другого отца. Высокий, худощавый, с усталыми глазами Рафти, он встал рядом с отцом, а жена села на стул.

— Это мой сын Маркус и его жена Ланда.

— Вы уже нашли того, кто сделал это с моим отцом? — потребовал Маркус.

— Мы рассматриваем несколько версий, расследование активно и продолжается.

— Это типичные полицейские отговорки.

— Да, — согласилась Ева, — но это правда.

— Злиться надо не на них, Маркус, — прошептала жена.

Он открыл рот, потом закрыл. Вздохнул. — Ты права. Прошу прощения.

— Нет нужды. У нас есть ещё вопросы, доктор Рафти. Ваш муж говорил с вами о Бене Рингволде?

— Я... не уверен.

— Пятнадцать лет назад доктор Абнер сообщил о Бене Рингволде в связи с насилием над ребёнком.

— Подождите, да, конечно... —

— Это он убил моего отца? — спросила Тори.

— Нет, нет, нет, — быстро ответил Рафти, поглаживая её руку. — Теперь я хорошо помню Бена. Он приходил к Кенту несколько лет назад. Проходил программу «Двенадцать шагов». Приходил извиниться, на самом деле, благодарить Кента за помощь в том, чтобы остановиться.

Медленно кивая, Рафти вспомнил всё. — Он помирился с бывшей женой, наладил отношения с сыном. Девятый шаг — он пытался загладить вину и приходил к Кенту. Мы трое долго говорили, помню.

Он немного улыбнулся. — Бен говорил, что открыл бизнес — фудтрак. Мы как-то там побывали. Кент был очень доволен. Говорил, что это восстановило в нем веру в людей, когда увидел, что кто-то изменил свою жизнь. Вы не думаете, что он мог навредить Кенту?

— Нет, пока что нет. У него есть железное алиби, и, судя по всему, он действительно изменился, как сказал ваш муж. Он может связаться с вами, доктор Рафти, чтобы выразить соболезнования. Ваш муж говорил о Томасе Тейне?

— Не уверен.

— Я знаю это имя, — вмешался Маркус. — Я знаю. Папа сообщал о нем. Он бил жену и ребёнка. Мы говорили об этом после того, как ему назначили общественные работы или что-то в этом духе.

— Ваш отец говорил, что Тейн угрожал?

— Нет.

— А про Кёртиса Фейнголда?

— Да, знаю этого. Помню, потому что его жена была учительницей, и я помогла ей устроиться в школу в Йонкерсе. У меня там есть коллеги. Он — алкоголик и насильник. Я знаю, что он сидел.

— Доктор Майло Понти?

— Да, мы все знаем это имя. У нас был семейный ужин, и Кент опоздал, потому что проверял пациента в неотложке больницы Унгера. Он отчитал Понти за то, что тот грубо разговаривал с женщиной, которая привела своего маленького сына. Кент не мог терпеть, когда страдающего человека не лечат с состраданием. Но никто не убивает человека за то, что он сделал замечание.

— Мы рассматриваем все версии, — заключила Ева.

Когда она кивнула Пибоди, та достала свой КПК и показала восстановленное яйцо. — Вы когда-нибудь видели что-то подобное?

Рафти нахмурился, всматриваясь. — Золотое яйцо — как у гусыни? Наверное, видел в сувенирных лавках, в рисунках, что-то в этом роде. Что это значит?

— Нам удалось восстановить его по осколкам, которые нашли на вашем кухонном полу, — объяснила Ева. — Наши криминалисты определили, что внутри этой… безделушки было нанесено герметичное покрытие, а края обеих половинок также были обработаны герметиком. Когда доктор Абнер открыл этот контейнер, токсин изнутри проник в воздух. Это и вызвало его смерть.

— Но… это же дьявольски, правда? — побледнел Рафти, а его дочь крепко обняла его. — Мы никого такого не знаем. Это должно было быть предназначено кому-то другому.

— Сэр, посылка была адресована конкретно вашему мужу. Скажите, говорил ли доктор Абнер в последние недели о ком-то, кто его беспокоил, с кем у него была ссора или недопонимание?

— Никого. Клянусь вам. Я бы вам сказал. Зачем мне скрывать?

Голос его дрожал, слёзы застилали глаза, а дочь, дрожа, держала его крепче. — Папа, не расстраивайся. Мы хотим знать, кто причинил боль папе. Мы должны знать.

— Но она же говорила, что все его любили. — Он указал на Пибоди. — Она понимает это. А теперь кто-то... — Он сжал глаза, и Ланда встала и вышла из комнаты. — Ладно, ладно. Кто-то… для этого потребовались планирование, ресурсы, знания и ужасная жестокость. Мы никого такого не знаем.

Он наклонился к Еве, глаза полны горя и мольбы. — Поймите, пожалуйста, Кент и я прожили хорошую жизнь, старались делать добрые дела, быть хорошими людьми. Мы воспитывали детей хорошими, учили их делать добро, заботиться. Пожалуйста, поймите.

— Я понимаю, доктор Рафти. Я понимаю. Ничто из того, что делал ваш муж, не привело к этому.

Ланда вернулась с стаканом. — Выпей это сейчас, это успокоительное. Без разговоров. Я тоже доктор, и, дорогой, ты выпьешь это, иначе я достану свою медсумку.

— Он так гордился тобой. Любил тебя как дочь.

— Я знаю. — Ланда приложила успокоительное к губам Рафти, поцеловала его в щёку. — Выпьешь сейчас, потом пойдём наверх, полежишь немного. Я останусь с тобой.

— Но у них есть вопросы.

— Нет, пока всё.

Ева встала. — Ещё раз соболезнуем вашей утрате. Это слова копов, но они правдивы.

Никогда не бывает только мёртвых, — думала Ева, садясь обратно в машину. — Смерть — а уж тем более убийство — разрывает жизни на куски. И как бы их ни пытались сложить обратно, они уже никогда не будут прежними.

Для некоторых убийц эта горькая правда — своего рода бонус.

***

Они зашли в клинику Луизы и увидели, что в приёмной людно. Рядом с плачущим младенцем сидела женщина в изрядно интересном положении, явно радовавшаяся мысли о том, что скоро ей самой придётся круглосуточно заниматься таким же крикуном. В углу трое ребятишек чуть постарше шумно дрались и ссорились из-за игрушек. Вокруг — взрослые, с заплаканными глазами, кашлем, перебинтованными конечностями или с усталым, словно выжидающим, выражением лица — те, кто знает, что приём их задержится.

Ева подошла к стойке регистрации и начала доставать служебное удостоверение.

— Лейтенант, детектив, доктор Диматто вас ждёт. Проходите через боковую дверь. Шарлин проводит вас в кабинет доктора. Она сейчас с пациентом, но скоро будет свободна, — сказала регистратор.

— Отлично, спасибо.

За дверью их встретила жизнерадостная рыжеволосая девушка в цветастой тунике и провела мимо кабинетов и лабораторного поста в аккуратный офис Луизы.

— Она не надолго задержится, — сказала Шарлин.