У Рио оказался красивый почерк – буквы с завитушками, аккуратные и маленькие.

«Прости, если обидел неосторожным высказыванием и что извиняюсь в записке, как мальчишка. Поговорим вечером, я постараюсь объяснить, чем вызвано мое раздражение. Твой супруг, Р.Г.».

Он наконец-то расскажет мне, в чем дело? Не может быть! Обрадованная, я не могла найти себе места, а время до вечера тянулось мучительно долго.

Зря Рио думал, что в течение дня никто не придет: спустя всего полчаса в лавку заглянули молодая женщина с девушкой лет пятнадцати. Одетые по погоде, а не по моде, в плащах, в сапожках, с яркими зонтами в руках. Они оставили зонтики у входа, чтобы с них не натекла вода на пол в лавке и не испортила деревянное покрытие. Как только посетительницы вошли и таким неприметным жестом показали, как ценят чужое имущество, а значит, и его владельца, я была готова зачитывать им описания всех книг по сотне раз, лишь бы угодить.

– Мам, я не хочу читать, – прошептала юная девушка так тихо, что до меня едва донеслись ее слова. – Не стану я!

Женщина утомленно улыбнулась, виновато глянув на меня.

– Не позорь меня, Лилиана, – прошептала она дочери в ответ. – Леди твоего возраста обязаны читать правильную литературу, а не скакать по заброшенным домам в компании мальчишек. Ты будешь читать книги, и не спорь.

Я, наверное, должна была встрять в их разговор и начать расписывать преимущества чтения, чтобы продать хоть что-то, но мое воспитание не позволяло. Возможно, будь я чуть проще, обладай я менее хорошими манерами, обязательно бы вступила в препирательства. Я неловко улыбалась, нервно поглаживала кончиками пальцев крышку металлической кассы и молча ждала, надеясь, что женщина купит хотя бы одну книгу.

Пока ее дочь дулась, с презрением поглядывая на стеллажи, женщина обратилась ко мне:

– Мэм, подберите для моей дочери что-то из творений Уильяма Кестона. Я прочла все его романы, но никак не могу понять, что из его произведений заинтересует юную девушку.

Я неслышно хмыкнула. Ничего из книг Уильяма Кестона не способно заинтересовать Лилиану. Хотя бы потому, что даже я, любящая читать и проглатывающая книги одну за другой, не смогла продвинуться дальше пары глав в его романах. А она вон на сказки косится как на гильотину, едва не плачет.

– Если позволите, – начала я неуверенно, боясь, как бы меня не послали, – то я бы предложила что-то другое. Мне показалось, что ваша дочка не очень-то любит читать?

Женщина вздохнула, а ее щеки покрылись стыдливым румянцем.

– Не любит. Я всячески упрашивала, заставляла, умоляла. Что вы можете предложить?

Из их разговора я поняла, что Лилиана, хоть и одета в платья (видимо, мама заставила надеть на выход), имеет склонности к мальчишеским увлечениям. Лазит по заброшенным домам в компании мальчиков? Если бы я хоть раз приблизилась к подобным местам, мою маму хватил бы удар.

Наверное, и общаться я должна была с Лилианой, а не с ее мамой, но я растерялась и говорила только с женщиной.

– Думаю, ее может заинтересовать что-то легкое и веселое, может, с приключениями? Романтические сказки о пиратах, путешествиях во времени и по другим мирам…

– Что? – Покупательница скривилась. – Какая ересь, боги! Нет, ни в коем случае! Она будет читать хорошую литературу, а не… Пф!

Я поймала умоляющий взгляд Лилианы, но не поняла, о чем она меня безмолвно просит. Убедить ее мать, что сказки – это тоже хорошие книги? Не продавать ничего из скучных романов?

Спорить с женщиной мне не хотелось, в конце концов, ребенок ее, а не мой, но отчего-то мне стало жалко Лилиану, и я попыталась спасти ее будущие вечера от нудятины.

– Она втянется, – сказала я уверенно. – Начнет читать ересь, вскоре поймет, что так оно и есть и такая литература не подходит для разумных девушек, и потихоньку поймет всю прелесть романов… Хм, да того же Уильяма Кестона. Он ведь так замечательно пишет! – Последнюю фразу я выдохнула с фальшивым обожанием в голосе. – Поверьте, я и сама такой была, начинала любить книги со сказок, а теперь хлебом не корми – дай Уильяма почитать.

Женщина, собиравшаяся было уйти, остановилась и посмотрела на меня с сомнением.

– И какое же из его произведений вам больше понравилось?

– Все! – Я врала, не краснея. – Особенно «Топи вблизи Дербена», по-моему, лучшее его творение.

Да, это единственная книга, которую я прочла не до третьей, а до четвертой главы. Почти и не солгала.

Женщина задумчиво пожевала губами, поправила темную прядь волос, выбившуюся из пучка.

– Хорошо, давайте сказку на ваш вкус. Ну, ту, после которой вы поняли, что все это – ерундовое чтиво.

Я благополучно продала лучший сказочный роман из всех возможных: о пленнице красавчика-пирата, который рассекал по морям на огромном корабле в компании сотни матросов. Легкая, захватывающая история, после которой невозможно не полюбить чтение. Но, конечно, не Уильяма Кестона.

К кучке монет в кассе прибавилось еще три. Всего двадцать одна серебрушка и горстка медяков – крошечная сумма, но она грела душу. Глядишь, со временем в лавку начнет приходить все больше людей, выручка будет расти.

А почему, собственно, за два года, что открыта эта лавка, здесь было так мало покупателей? Лавка находится прямо напротив вокзала, поток людей, можно сказать, бесконечный, а посетителей нет. Не то что покупателей, а даже вездесущие зеваки не заглядывают.

Я открыла журнал, чтобы записать имя Лилианы и название книги, а заодно посчитать количество предыдущих покупателей. Мне понадобилось всего несколько минут: их было слишком мало, и чаще всего одни и те же. Среди вписанных в журнал имен было имя моей мамы, ее подруги, внучатой племянницы императрицы (скандальная дамочка, не знать ее имени было бы невозможно), Элизы (ее я вычеркнула) и еще тридцать два человека. Всего тридцать пять за два года, многие из них приходили по два-три раза, не чаще. Да разве такое возможно? Лавка мисс По находится черт-те где, в подворотне между трактиром и цирковой площадкой, и то у нее покупательницы иногда стоят в очереди не по одному часу. Книги пользуются спросом и в остальных книжных лавках Элдервика, а почему здесь-то продажи такие скромные?

Я даже вышла на улицу и, отплевываясь от дождевой воды, хмуро глянула на вывеску. Яркая, заметная. Отошла подальше, почти на проезжую часть поближе к вокзалу, промокла в считаные мгновения, но не заметила этого, так сильно задумалась. Отсюда лавка была как на ладони и крупные буквы «Книги» читались отлично.

Ну не мог же Рио обмануть меня? Вложить мне в голову уверенность, что лавка существует, а на самом деле… Я представила, что домика нет и никогда не было и вот на протяжении двух дней народ наблюдает, как я мечусь по нескольким квадратным метрам под открытым небом, разговариваю сама с собой, а с приходом темноты укладываюсь спать прямо на землю…

Я чуть не заорала, когда убедила себя, что так оно и есть. Вовремя прикрыла рот ладонью и промычала в нее такие грязные ругательства, что у мамы и папы точно уши в трубочку бы свернулись.

Да нет, ерунда какая-то. Лавка точно есть, ведь мисс Торвик в ней работала, а мисс Торвик вполне себе настоящая, живая старушка, не навеянная чарами. Ведь Рио не знал, что я отправилась к ней, и не мог спутать мне сознание.

Книжная лавка существует, и по-другому быть не может. Но где покупатели?

Я обернулась на выходящих из вагонов людей, отпрыгнула от бодрого старичка, проносящегося мимо меня с чемоданом. Еще раз глянула на особняк Рио, на двухэтажный домик справа от него, а потом присмотрелась к людям. Они проходили мимо лавки, не обращая на нее внимания. Не смотрели на вывеску, не совали любопытные носы в окна – как обычно бывало у мисс По, – просто шли мимо, болтали друг с другом, обсуждали поездку или радовались возвращению в родной город. Можно подумать, что все они не заинтересованы в покупке книг, потому что только-только проделали длинный или не очень путь, но это было не так. Точнее, не совсем так: я слышала покупателей мисс По, когда они обсуждали, какой роман прикупить в дорогу.

Я вернулась в лавку, отжала мокрые волосы прямо на пол. Пришлось идти за тряпкой, вытирать лужу, и на некоторое время мои мысли заняла проблема с отсутствием чистой сухой одежды: пора устраивать стирку.

***

Рио

Золотистые нити тянулись легко, не рвались, не путались. От кончиков моих пальцев – до каждой буквы в книге, лежащей передо мной на рабочем столе. Я был вынужден читать: не научился еще зачаровывать строки с закрытыми глазами.

« – О мой герой! – воскликнула Лариила, падая в объятия дикаря без чувств… »

Я усмехнулся. Разве кто-то в реальности говорит так, как эта выдуманная автором Лариила? «О мой герой»? Какая ерунда.

Протянул нить до следующей строки. Она коснулась шершавой серой бумаги и тут же впиталась в нее, сливаясь с буквами, становясь незаметной для читателя. Только чтение глупых любовных романчиков отвлекало меня от того, что я делаю… Мне не хотелось об этом думать, я выполнял каждое действие механически, с трудом сдерживаясь, чтобы не порвать книжонку. Эту, еще пять рядом с ней и все те, что продаются в лавке.

Но раз за разом я себя успокаивал, каждый день проверял, видна ли лавка людям, которые ни разу в ней еще не бывали. Чары отвода глаз часто сбоили, я не успевал отреагировать, и тогда мимо проходящий зевака обязательно заглядывал в нее. Как только человек пересекал порог лавки, я уже не мог сделать так, чтобы второго его визита не случилось: возникли бы споры и недопонимания, ему бы чудилось, что у него непорядок с головой, он стал бы всем подряд рассказывать, что своими глазами видел лавку, даже заходил в нее, а потом она раз – и исчезла!

Я не мог этого допустить. Два года мне удавалось сдерживать наплыв посетителей, да так, чтобы об этом не узнал Альфред.

Нить порвалась со звонким хлопком. Я поморщился, стряхивая чары с руки и наматывая на пальцы новую нить.

« – Любовь – не главное в нашей жизни, свет очей моих, – ласково ответил дикарь Ларииле ».

Со вздохом я проглотил фразу «Боги, что за слюни» и продолжил читать. Чары растворялись в бумаге, опутывали собой каждую букву, строчку, запятую. Я только начал, впереди еще три сотни страниц, а мне этот роман уже не нравился. Ну что значит «Любовь – не главное»? А что тогда важно в этом мире?

Альфред Блэквуд ответил бы, что власть. Я с ним не согласен, да только моего согласия и не требовалось. Выполнить приказ – вот что я должен сделать, и тогда Альфред будет наделен властью, о которой он так мечтает.

« Дикарь заметил, как ее пухлые губы приоткрылись в немом изумлении, в глазах застыли слезы… »

Нить снова порвалась, я рассерженно захлопнул книгу и уронил на нее голову. Пухлые губы не Лариилы, а Атали, внезапно возникшие перед внутренним взором, опять отвлекли от работы. Я как мог старался о ней не думать, да только два года воздержания давали о себе знать.

В моем доме живет прелестная девушка, более того – она моя жена. Если мозгом я понимал, что ничего хорошего из наших отношений (если бы они вдруг случились) не выйдет, то тело реагировало менее спокойно.

Да, она именно девушка, как выяснилось. Я покупал опытную проститутку – не для пользования ею, конечно, о таком и думать противно, – а чтобы не сломать женщине жизнь фиктивным браком. Разумеется, они и без того под угрозой: покинуть публичный дом здоровым человеком не получится. Но в том нет моей вины.

Мне же досталась девочка, чье будущее частично зависит от того, как мы с ней разведемся. Если общество решит, что я ее бросил, ей не выйти замуж. Если общество решит, что она сама меня покинула, – ей все равно не выйти замуж, потому что, по мнению общества, женщина не имеет права покидать мужа, каким бы плохим он ни был.

Имитировать свою смерть, чтобы Атали осталась вдовой и смогла создать семью с достойным человеком, – это решение проблемы, конечно, но тогда я сломаю жизнь уже себе.

Знал бы я, что в борделях продаются невинные, уточнил бы на месте.

Стрелка часов была на четырех. Я послал Атали извинительную записку четыре часа назад. Интересно, как она ее восприняла и захочет ли говорить со мной. Я поступил как идиот: пусть и не накричал, но тон мог бы сделать и помягче. Она ни при чем, даже если открывала хоть одну книгу, нарушив мой запрет, все равно она не виновата. Я должен помнить об этом.

И вообще, я должен был думать об этом, когда дарил ей лавку. Нужно было отдать ей второй этаж в особняке, вот и все. Продавца бы нашел с улицы, а не подвергал риску девчонку. Впрочем, надо еще выяснить, а рискует ли она…

Как она сама относится к императрице? С тех пор, как короновали Ираину, народ разделился на два лагеря: одни рады новой правительнице, а другие против. И мои книги этому не способствовали, их тогда еще не было.

Закончить работу сегодня я уже не надеялся, спустился в кухню, чтобы приготовить ужин. Готовка отвлекала, расслабляла, позволяла на некоторое время забыться. В последнее время я находил утешение только в ней.

Кухню рабочие обустраивали абы как: печь почему-то поставили у решетчатого окна, рядом с ней здоровый морозильный шкаф – хорошо, если он проживет еще хотя бы год вблизи жаркого очага. А вот стол мне нравился: зачарованное темное дерево, на таком можно резать и строгать без дополнительных дощечек, и ничего с ним не станется. Тумбы и навесные шкафчики тоже радовали: в них с легкостью помещалось несколько мешков крупы или муки, десятки банок, коробок, пакетов, и необходимость пристраивать к кухне кладовую отпадала. Кладовую все же пристроили – в ней я хранил копченое мясо и колбасы. Последнее не очень любил, держал для гостей. Которых никогда в этом доме не бывает, угу.

Я бросил мантию на стул, закатал рукава рубашки. Тщетно искал фартук, заглядывал и под стол, и в углы, и по шкафам порыскал на всякий случай – ничего. Либо снял где-то в других комнатах, либо питомцы стащили. Второй фартук за неделю, да сколько можно!

***

Атали

Моя спальня находилась в плачевном состоянии, я в нее зайти не решилась. Притащила из кухни чемодан с вещами наверх, наполнила ванну горячей водой, растворила в ней порошок и взбила до пены.

– Ну не совсем же я безрукая, – убеждала я себя, замачивая в растворе чулки, сорочки и платья.

Я, может, и не стирала никогда, но книги-то читала, а в них персонажи и готовят, и стирают, а иногда даже шьют. И описано все настолько подробно, что невольно запомнишь. Вот я и запомнила, что сначала в воде нужно растворить порошок или наструганное мыло, потом на один-два часа замочить вещи, после пожулькать, отжать, сложить в таз, грязную воду из ванны слить, набрать чистой, в ней прополоскать вещички, снова отжать их и развесить…

А где развесить?

Я осмотрела потолок, стены. Крючки были, веревки тоже, но разве одежда высохнет в закрытом помещении без притока свежего воздуха? У нас дома Лия развешивала вещи на заднем дворе, и на ветру они сохли довольно быстро.

Я со смешком представила, как тащу таз стираного белья на улицу и при народе начинаю вывешивать свои цветастые панталоны. Они трепыхаются на ветру, ткань хлопает…

В ванной так в ванной.

Через два часа я усердно бултыхала в воде зеленое «папино» платье. Оно было новым, но дождевая вода промочила чемодан, и теперь даже новые платья пахли какой-то затхлостью. Отжала я его с трудом. Три юбки – нижняя для пышности – корсет из плотной ткани с костяными вставками, оборки на рукавах.

Пыхтя, вытирая со лба пот, я поднимала платья за плечики, за счет воды становившиеся такими жутко тяжелыми, что у меня заболели запястья. Отжимала их недостаточно хорошо, не хватало сил, но какую же гордость я чувствовала! Обо всем забыла: и о злом Рио, и об отсутствии покупателей, и о голоде. Кстати, надо бы поесть, а то завтрака не случилось, время обеда, а ужин и вовсе может в горло не полезть, смотря какой разговор будет у нас с Рио.

Грязную воду я слила, наполнила ванну чистой. Дрожа от усталости, шмыгнула носом, посмотрела на воду, на таз с одеждой, снова на воду. Мне что же, снова все отжимать?! Я уже не смогу, пальцев почти не чувствую!

Прополоскать прополоскала, а отжимать не стала. Пыталась, конечно: на панталоны, сорочки, чулки сил хватило. А платья повесила как есть – мокрые. Под их тяжестью веревки опасно натянулись, но лопнуть не должны. Донельзя довольная, я так все и оставила, надеясь только, что хотя бы завтра надену чистое платье, пахнущее порошком, а не сыростью.

Все это заняло у меня около трех часов. Пока я занималась стиркой, все время поглядывала через перила в торговый зал – не пришел ли кто? Но нет, ни одной живой души. Если так и дальше пойдет, то налоги и сборы платить будет нечем, я уж не говорю о безбедной жизни и путешествиях.

Забавно как – жить в двух шагах от вокзала, откуда отходят паровозы, и никуда не съездить. А так хочется на море! Я на море никогда не бывала, но читала, что там чудесно. Пляжи с белоснежным песком, теплое лазурное море, пальмы, и виды из окон гостиничных номеров обязательно на зеленые холмы, и воздух сладко-соленый, согретый жарким солнцем.

В мечтах о путешествии я просидела за прилавком еще час, жуя бутерброд, попивая чай. Все-таки нужно попросить поваренных книг, питаться одними бутербродами никак нельзя. А может…

Я направилась к стеллажу с книгами по домоводству. Шитье, вязание, кройка, уборка, стирка – всему можно научиться из книг. А вот и поваренные: «1001 рецепт для неопытных хозяек». То, что нужно. Детектив я прочла и не погибла, и даже лосиные уши не выросли, и чувствовала я себя вполне здоровой. Не знаю, что за чары на этих книжках, но вреда они, похоже, не несут.

Наверное, если бы Рио на меня сегодня не накричал (а он кричал, как мне слышалось), то я бы продолжала слушаться его и ничего не трогать. Но он меня обидел, и я из вредности решила взять эту книгу. «1001 рецепт». А почему, собственно, тысяча один, а не просто тысяча? Почему не девятьсот девяносто девять? К чему такие сложности-то. Тысяча один! Что там за рецепт такой, которому обязательно нужно было испортить ровную цифру на обложке?

Им оказался жареный поросенок. Я долго читала состав блюда, прикидывала, во сколько может обойтись приготовление такого поросенка, но представляла только примерно. Я несколько раз была с Лией на рынке, цены запомнила, да не все. Например, я точно знала, что яблоки можно купить за тринадцать медяков, а если улыбаться торговцу – за семь. Мед для обмазки поросенка – серебрушка. Мед дорогой, на всю округу только одна пасека, и ее владелец вконец обнаглел, как говорила Лия.

Я передумала готовить поросенка, хотя желудок протестующе сжался. Очень уж аппетитным выглядел детеныш свиньи на рисунке. Но мед за серебрушку я покупать не стану, да и сам поросенок ни много ни мало три серебряных стоит.

Оставшееся время до закрытия лавки я листала эту книгу, время от времени вглядываясь в текст внимательнее, чем нужно. Искала хоть какой-то намек на чары, да так ничего и не увидела. Шершавая серенькая бумага, ровные строчки, буквы не пляшут, картинки яркие. Если Рио заколдовал ее, то как-то не очень хорошо, раз даже не заметно.

Часы тренькнули, оповещая, что минутная и секундная стрелка встретились. Я сбегала наверх, с сожалением поняла, что одежда не то что не подсохла – с нее все еще капает вода в ванну. Дзынь, дзынь, дзынь.

Ночевать мне предстоит в особняке, и, наверное, еще не одну ночь, поэтому я спустилась в кухню, забрала личный дневник из холодильного шкафа и поспешила на выход.

Снова начался дождь. За последние месяцы я так привыкла к постоянной сырости, что уже мало обращала на нее внимание. Жаль только, что солнца почти не бывает, а так хочется выйти на улицу, сесть на лавку с интересной сказкой и клубничной булочкой, есть, читать и подставлять лицо ласковым лучам…

Я подставила лицо ветру и хлещущим струям дождя. В принципе, и такая погода ничего. Или я уже смирилась? Скорее второе. Смирилась и с дождем, и с новой жизнью. Даже как-то странно… Неужели я впрямь настолько черствая, что мне ни капельки не жаль потерянной семьи? Мамы, папы, да даже Лии. Балов, приемов, роскошных нарядов, беззаботной счастливой молодости.

Я как-то подозрительно спокойна для той, кого родной отец продал в бордель.

Задумавшись об этом, я снова забыла про защиту на входе в особняк. Чертыхаясь, пробиралась сквозь тьму в поисках лестницы, дважды оступилась, схватилась за подоспевшего Люсика и так, держась за его локоть, добралась до места, где чары развеялись.

Уткнулась носом в грудь мужа. Подняла глаза, виновато улыбнулась, а он нахмурился.

– Да как ты это делаешь? – возмутился Рио. – Я проверил защиту, она не отключена. Как ты проходишь?

Я убрала влажную прядь со лба и пожала плечами.

– Иду прямо, и все. Двадцать три шага от входа до первой ступени лестницы, а на второй чары уже исчезают. Единственное, очень неудобно идти – зачем столько кочек и камней? И Люсика помыть надо, ну воняет ведь!

– Как раз чтобы никто не посчитал эти двадцать три шага, – хохотнул чародей. – Идем в кухню, ужинать.

– Ты обещал рассказать мне правду о лавке.

– Не на голодный желудок.